Продолжить герметизацию?
— Нет! — я вскочил, перегнулся через обмякшее тело Данилова с твердым намерением выпихнуть Машу наружу.
— Она без скафандра, — внезапно сказал счетчик. Нет, не счетчик — дед. — Пит, она же без скафандра!
Наверняка Маша была напугана. И все же в глазах девушки блеснул радостный огонек. Выпихнув ее из скаута, я лишился бы возможности протаранить хлипкие стенки ангара и вырваться на свободу. Пехотинцы и подполковник были в скафандрах, им разгерметизация не страшна. А вот для нее…
Неужели она так уверена, что я не захочу убивать?
— Приоткрой кабину! — скомандовал я, и корабль, умница, понял приказ, чуть раздвинув колпак кабины. Втянув Машу внутрь — она и не сопротивлялась, и не помогала, просто ничего не предпринимала, я грубо швырнул ее на Данилова.
— Не двигайся! — все же уточнил я. Вырвал у нее из кобуры парализатор, сунул себе за пояс. — Где еще оружие?
Кабина закрылась.
— Ищи.
— Обойдешься, — решил я. Посмотрел на счетчика — тот на мгновение приник к Маше, отпрянул. Теперь майор госбезопасности Маша Клименко разделила судьбу Данилова. — Деда, ты как?
— С ним все хорошо, — ответил Карел. — Что ты будешь делать?
— Вначале — убегать. Изображение!
Экраны засветились, и я получил возможность наблюдать за действиями космопехоты.
Надо признать, они старались.
Сержант Мирский парил у самой обшивки. С остервенелым лицом он палил в кабину из винтовки. Противотяга в оружии была отстроена хорошо, и сержанта почти не закручивало при выстрелах. Так, легкие подергивания… Но это не давало никакого толку.
Остальные солдаты повисли вокруг скаута, держа его на прицеле, но не действуя. Один что-то быстро бормотал в шлемофон. Подполковник, так и не вышедший из челнока, занимался тем же.
Корабль, похоже, сам оценивал важность той или иной сцены и демонстрировал их с ловкостью опытного оператора.
«Вскрывай ангар».
Использовать лазерный зонд?
«Как угодно».
Луч был абсолютно невидимым. На огромном шлюзовом люке вдруг вспыхнула красная точка, брызнул мгновенно стынущими каплями расплавленный металл. Солдаты оборачивались, и гамма чувств, пробегавшая по их лицам, вполне подошла бы отряду буденновцев, выскочивших лихим галопом на танковый клин.
Скаут начал двигаться. Еще без включенной тяги. Его тащило воздухом, рвущимся из разгерметизированного ангара. Пылающая линия чертила люк, вспарывая обшивку. Металл начал выгибаться наружу.
Я представлял, что сейчас происходит на станции. Воют сирены, подается энергия на излучатели, люди занимают боевые посты. Тщетные усилия… между земной станцией и чужим кораблем непреодолимая пропасть технологии.
Солдаты бросили заниматься ерундой и что-то торопливо переключали в винтовках. Ага… их же можно использовать как двигатели. Через несколько мгновений бравая космическая пехота уже разлетелась, прижалась к стенкам, вцепилась кто во что смог.
А лазерный луч стремительным взмахом завершил окружность — корабль наконец-то понял, что к тонким стенкам станции не нужно прилагать больших усилий.
Глава 6
Земля плыла под нами.
Не бескрайняя равнина, как с низкой посадочной орбиты, не яркая голубая звездочка, как с неудавшегося джамп-захода. Шар. Комок пыли, ставший домом для миллиардов живых микробов.
Это самое беспощадное расстояние, самое уничижительное зрелище — маленький шар, тонущий в черном небе. Именно в такие мгновения я начинал понимать, как мал наш мир. Мал и ничтожен, жалок и смешон. Что мы такое по сравнению со Вселенной? Вот — Земля еще сохраняет очертания материков, но уже можно протянуть руку — и планета ляжет на ладонь, покорно и безропотно. Горные хребты оцарапают кожу, океаны намочат пальцы, атмосфера слетит как кожура с перезрелого апельсина. Земля — в ладони.
Мы, кажется, считали себя центром Вселенной?
Какие-то полтысячи лет назад?
Там, на этой крошечной выпуклости, называемой Европа, разжигали костры, раз и навсегда доказывая нашу уникальность?
Здесь, на стыке двух ничтожных континентов, впервые сумели подняться в черное небо?
А с той стороны шарика и до сих пор считают себя самыми-самыми совершенными?
Зачем мы вышли в космос! Зачем придумали джамп! Надо было остаться — на огромном-преогромном шаре… нет, на огромной равнине, прочно покоящейся на трех китах и трех слонах. Строить дома, вести философские диспуты, влюбляться, растить детей… и никогда, никогда не сомневаться в том, что над нами — голубой хрусталь небосвода. Пусть бы глупые Хиксоиды и Алари залетали к нам с той стороны хрусталя, качали уродливыми головами — и уносились обратно. Ценности не представляем… сколько таких миров на обочине галактики?
Нет же, нам показалось мало бесконечной планеты на крепких, натруженных слоновьих спинах. Мы прыгнули в черное небо — и Земля легла в ладони. Уже не та, что раньше.
Киты нырнули в черноту, слоны захлебнулись и утонули, Гагарин посмотрел в крошечный иллюминатор и радостно воскликнул — «она маленькая».
Да, маленькая. И становится все меньше. «Что за беда по сравнению с мировой революцией?» «Что за беда по сравнению с величием мироздания?»
Слишком далеко и слишком быстро мы прыгнули. Отправились искать других, еще не найдя себя. Нам ведь не место под чужим солнцем было нужно, не железный рудник на Луне, или урановые копи на Венере. Мы искали ответ. Искали путь. Константу, рядом с которой меркнут наши беды и проблемы.
А нельзя было уходить с Земли с этим грузом.
…Я разжал руку, выпуская бело-голубой шар. Пусть себе летит.
— У тебя течет кровь, — сообщил счетчик.
Аптечки в корабле Геометров не было. Или я просто не знал, где ее искать. Обвязав шею носовым платком, я положился на то, что кровотечение все-таки поверхностное. Куалькуа, верный своему принципу невмешательства по мелочам, не потрудился закрыть рану.
— Что ты будешь делать теперь?
В кабине было тесно. Слишком тесно для трех человек и рептилоида. Станция «Гамма» висела в десятке километров от нас, уже неподвижная, в боевом состоянии. Но стрельба пока не началась.
— Ты стал преступником перед своей планетой. Зачем?
— Думаешь, я не прав? — спросил я рептилоида.
— Не важно мое мнение. Что теперь собираешься делать ты?
— Поговорить с дедом.
— Хорошо, — согласился счетчик. Секундная пауза — пока он уступал место деду… — Дубина!
— Спасибо, дед.
— Не за что! Дубина! Уходи отсюда, не виси в прицелах!
— Думаешь, попытаются уничтожить?
— Вопрос времени! Командуй!
Дед был не просто рассержен — разъярен:
— Совершать глупости — не преступно. А вот не доводить их до конца — преступление!
— Надо что-то делать с ними…
Я указал на неподвижные тела Данилова и Маши. Рептилоид оскалился:
— Что? Что теперь делать? Или мы снова вместе, или выбрасывай их в вакуум! Иного не дано!
Закрыв глаза, я потянулся к разуму корабля. Не было времени вести разговор. Я просто передал ему свое желание.
«Ядро».
На самом деле я не рассчитывал, что это окажется так просто. Геометры бежали оттуда, и все полеты к центру Галактики могли быть под запретом. Я настраивался на долгий спор, на словесную эквилибристику, уверения в необходимости такого полета для Родины. Возможно — на вмешательство Карела и взлом компьютера.
Не может же корабль так просто согласиться!
Выполняю.
Экраны померкли, сохранив лишь бледное желтое свечение. Исчезла Земля, исчезли звезды, исчез космос. К горлу на секунду подкатила тошнота.
И все.
— Что происходит? — спросил дед. Нервозность, которую не мог передать речевой аппарат рептилоида, угадывалась в резкости вопроса.
— Кажется, мы уже в пути, — растерянно ответил я.
— И никаких приятных ощущений? Жалко… — похоже, дед шутил. И не иначе, как от волнения. — Петр, ты уверен? Куда мы летим — к Ядру, или к Геометрам?
Время полета — двенадцать часов шестьдесят три минуты.
Я прикинул время.
— Похоже — что к Ядру, деда.
Рептилоид закряхтел, заворочался. Потом сказал:
— Слишком просто… как-то слишком просто. Я не люблю, когда все начинается слишком удачно.
Я мог бы сказать, что плен, побег и разгром единственной российской боевой станции — вовсе не гладкое начало. Только не до пререканий было сейчас.
Совсем не до пререканий.
— Дед, надо что-то делать… с ними.
Рептилоид медленно перевел взгляд на обмякшие тела гэбистов.
— Решай это сам, Петя. Решайте это вместе с Карелом.
Секунда — и взгляд счетчика изменился.
— Они слышат нас, Карел? — спросил я.
