Что ему теперь ваша самодеятельность!
Действительно!
Кушнир слушал и будто пробуждался. В глазах выразилось растерянное недоумение.
Послушайте, звонко произнес он. Зачем вы так? Вы ведь не такие… вы только что были не такие? Он поднялся и вышел, понурив голову.
Да… сказал рабочий рядом с Дроботом. Он вынул новую папиросу, закурил, натянул перчатки, кивнул напарнику. Пошли, за простой не платят.
Они направились к машине.
Когда Кушнир вышел из админкорпуса, Федор Ефимович двинулся было за ним, но остановился. «И я буду говорить ему слова… какие? зачем? Нет, все, мое дело кончилось. Теперь ему ни словами, ни приборами не поможешь. Он должен сам закрепиться в новом состоянии».
Дробот вдруг почувствовал такое уныние, что весенний день показался ему серым, а вся затея просто дурацкой. Он направился к выходу. «Стоило суетиться с идеями, расчетами, прибором… вот она, бесприборная корреляция, пострашнее любой приборной. Идеологическая борьба на инстинктивном уровне. Да, самая всеобщая и древняя: посредственное против всего выдающегося, талантливого. Важны не слова, а то, что за ними; они ведь не только сами стремились вернуться после встряски в обычное состояние, но и Андрюшу своего вернуть. „Большие деньги получать будете!..“ Противостоять такому можно тоже только на инстинктивном уровне например, с помощью сильного характера. А его прибором не наведешь… И кнопок, коими можно выключить эту житейскую корреляцию, нет».
Федор Ефимович вышел за проходную и снова без внимания миновал скульптора Кнышко, который трудился на помосте, окутанный облаком мраморной пыли; попробуй разгляди в ней, что человек делает… Придя в свою комнату в Доме приезжих, Дробот раскрыл заднюю панель коррелятора, добыл оттуда резервуар со спиртом-ректификатом (нужном в приборе для промывки резонанса), налил полстакашка, выпил залпом, завалился на койку, закинул руки за голову. Ни черта здесь приборы не смогут. Только сами люди. Провалился опыт.
Было четырнадцать часов тридцать минут.
Григорий Иванович трудился в полную силу. Рабочий, отдавший свой пневмомолоток, ассистировал ему, как умел: принес жестянку с водой, чтобы скульптор мог охлаждать шпунт, успокоил бригадира, который, вернувшись с перерыва, поднял хай, что компрессор работает не по назначению; сгребал с мостков осколки мрамора. Непонятно, проникся ли он таким же, как и Кнышко, настроением или просто видел, что старается человек вовсю, отчего и не помочь!
А Григорий не замечал ни времени, ни того, что делалось вокруг. Он дрался с камнем за Лицо, за девчат-сборщиц, дрался умно и точно разя то лишнее, что скрывало почти видимые дорогие черты.
Рассадили… шапочки для стерильности… шептал он одними губами, меняя позиции и напрягая тело для ударов. Пропуска, конвейеры, режимы. А каждая Мона Лиза, каждая Мадонна, только не написанные! Каждая Ассоль и Наташа Ростова, леди Макбет или Катюша Маслова только не рассказанные, не воспетые!.. Они могли бы не хуже и любить в полную силу, и страдать, и жертвовать. Они не хуже!..
И этот шепот был как крик идущего в атаку.
После пневмомолотка он взялся за киянку, потом пошел в дело скарпель. Когда выделывал левую сторону Лица, щеку и скулу, движения замедлились. «Не так надо, не так, протестовал в нем опыт хорошо набившего руку гарпунщика, височная кость не так идет. И надбровие не по анатомии… а тем самым и не по жизненной правде!»
Григорий остановился, отошел к краю помоста: да нет, все верно! Лицо выражало мысль и неправильностями тоже. «К чертям эти черепа из учебников, унылое педантство!» Он вернулся к работе, уверенный, что делает верно, и получится хорошо.
Потому что выше правды Мысль… шепнул он, нанося осторожные и сильные удары по камню. Выше правды талант, сила его сила созидания!
И вышло хорошо весьма!
…Как раз кончилась смена. Работницы повалили из цехов, торопясь по делам, по домам. А другие шли к проходной на вечернюю. Но все останавливались у Лица, замолкали, смотрели. Новые, появлявшиеся с проходной или из ближних улиц с оживленными разговорами и смехом, тоже останавливались, смолкали, смотрели. Необычна была эта тишина.
Обессиленный Григорий сидел в сторонке, на пачке тротуарных плит, смотрел на небо и деревья, на здания, компрессор, на толпу около его скульптуры. Только на работу свою он не смотрел, боялся, хотя и знал в душе, что не показалось ему, действительно вышло хорошо.
Автор не берется описать созданное скульптором. Ну, девичье лицо в санитарной шапочке на мраморных волосах, полупрофилем выступающее из глыбы. Если подходить со строгих позиций, то скульптура вроде не завершена: ни бюст, ни барельеф, трудно определить даже, где кончаются линии лица и начинаются вольные изломы камня. Но и в этой незавершенности был свой смысл, что-то от рождающейся из пены Афродиты… Что еще опишешь словами: габаритные размеры? Если бы то, что художники выражают линиями и красками, музыканты звуками, актеры движениями и интонациями, если бы все это было четко переводимо в слова, искусство утратило бы смысл. Но оно живо и жить будет вечно, потому что выражает мысли и чувства тоньше слов и не сводимо к ним.
Вряд ли и работницы пытались оформить словами впечатление от скульптуры. Они просто смотрели и каждая что-то поняла о себе.
«Все, пора уходить, Григорий Иванович поднялся с плит. Ныне отпущаеши…» Он протиснулся к мосткам, собрал раскиданный инструмент, сложил в чемоданчик.
Это вы сделали?
Он обернулся. Девушки смотрели теперь не на мраморное Лицо, а на него. Спрашивавшая подошла ближе. У Кнышко сбилось сердце: лицо ее строгое и нежное было похоже на то, что изваял он. Григорий Иванович оставил чемоданчик, распрямился.
Это вы? повторила она.
Да… вроде я, с неловкой улыбкой промямлил Кнышко, сроду не терявшийся перед женщинами.
Девушка приподнялась на цыпочки, обняла Григория теплыми руками и крепко, по-настоящему, как знающая и любящая его женщина, поцеловала; никогда ему не был так сладок женский поцелуй. Потом растрепала ему волосы над лбом и ушла, смешалась с другими. В глазах у скульптора все расплылось, он отвернулся. Что-то я сегодня слаб на слезу… Григорий Иванович глубоко вздохнул, подхватил чемоданчик и пошел прочь.
Но не сделал он и десятка шагов, как его окликнули.
Товарищ Кнышко! это нагонял расстроенный и озабоченный замдиректора Гетьман. Григорий Иванович… я, конечно, понимаю: творческая индивидуальность, самовыражение натуры и все такое но ведь это что же получается?! Согласно договору вы подрядились исполнить из мрамора полновесную статую работницы, так сказать, в полный рост. Руки, ноги, корпус… и модельки такие показывали нам. А сделали-то что?! он драматическим жестом указал на Лицо.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
