— Это максимум, что я мог сделать, не вызвав подозрений, — заметил Дюссандер. — Ваш Фрэнч хоть и болван, но свое возьмет. Если ты не возьмешь свое.
— Чего-чего? — Тодд, с перекошенным от злобы лицом, готов был наброситься на старика.
— Будешь работать. Эти четыре недели ты будешь работать как зверь. В понедельник ты пойдешь ко всем учителям и извинишься за наплевательское отношение к их предметам. А еще...
— Это не поможет, — перебил его Тодд. — Вы не врубились. По природоведению и истории они ушли, считай, недель на пять. По алгебре — вообще на десять.
— И тем не менее. — Дюссандер подлил себе виски.
— Смотрите, какой умник выискался! — заорал на него Тодд. — Нашли кому приказывать. Не то времечко, понятно?! — Он вдруг перешел на издевательский шепот. — Самое страшное оружие теперь у вас — морилка для крыс... вы, дерьмо засохшее, сморчок вонючий!
— Вот что я тебе скажу, сопляк, — тихо произнес Дюссандер.
Тодд дернулся ему навстречу.
— До сегодняшнего дня, — продолжал тот, отчеканивая каждое слово, — у тебя еще была возможность, весьма призрачная возможность выдать меня, а самому остаться чистым. Хотя при таких нервишках вряд ли бы ты справился с этой задачей, но допустим. Теоретически это было возможно. Но сейчас все изменилось. Сегодня я выступил в роли твоего дедушки, некоего Виктора Боудена. Любому человеку понятно, что это было сделано — как в подобных случаях выражаются? — с твоего попущения. Если сейчас все выплывет наружу, тебе не отмыться. Крыть будет нечем. Сегодня я постарался отрезать тебе пути к отступлению.
— Моя бы воля...
— Твоя воля?!— загремел Дюссандер. — Кому есть дело до твоей воли! Плюнуть и растереть! От тебя требуется одно: осознать, в каком положении мы оказались!
— Я осознаю, — пробормотал Тодд, до боли сжимая кулаки; он не привык, чтобы на него кричали. Когда он их разожмет, на ладонях останутся кровавые лунки. Могло быть и хуже, если бы в последние месяцы он постоянно не грыз ногти.
— Вот и отлично. Тогда ты перед всеми извинишься и будешь заниматься. Каждую свободную минуту. На переменах. В обед. После школы. В выходные. Будешь приходить сюда и заниматься.
— Только не сюда, — живо отозвался Тодд. — Дома.
— Нет. Дома ты витаешь в облаках. Здесь, если понадобится, я буду стоять над тобой и контролировать каждый твой шаг. Задавать вопросы. Проверять домашние задания. Тогда я смогу соблюсти собственный интерес.
— Вы не заставите меня насильно приходить сюда.
Дюссандер отхлебнул из кружки.
— Тут ты прав. Тогда все пойдет по-старому. Ты завалишь экзамены. Я должен буду выполнять свое обещание. Поскольку я его не выполню, Калоша Эд позвонит твоим родителям. Выяснится, по чьей просьбе добрейший мистер Денкер выступил в роли самозваного дедушки. Выяснится про переправленные в табеле оценки. Выяснится...
— Хватит! Я буду приходить.
— Ты уже пришел. Начни с алгебры.
— А вот это видали! Сегодня только пятница!
— Отныне ты занимаешься каждый день, — невозмутимо возразил Дюссандер. — Начни с алгебры.
Тодд встретился с ним взглядом на одну секунду — в следующую секунду он уже перебирал в своем ранце учебники,— но Дюссандер успел понять этот взгляд, в нем без труда читалось убийство. Не в переносном смысле — в прямом. Сколько лет прошло с тех пор, как он видел подобный взгляд — тяжелый, полный ненависти, словно бы взвешивающий все «за» и «против», — но такое не забывается. Вероятно, подобный взгляд был у него самого в тот день, когда перед ним так беззащитно смуглела полоска цыплячьей шеи Тодда... Жаль, не было под рукой зеркала.
Да, я должен блюсти собственный интерес, повторил он про себя, сам удивляясь этой мысли. Его неприятности ударят прежде всего по мне.
Май 1975— Итак, — сказал Дюссандер при виде Тодда, наливая в пивную кружку любимый свой напиток, — задержанный освобожден из-под стражи. С каким напутствием? — Старик был в халате и шерстяных носках. В них можно запросто поскользнуться, подумал Тодд. Он перевел взгляд на бутылку — Дюссандер хорошо поработал, содержимого оставалось на три пальца.
— Ни одной пары, ни одной завальной карточки, — отчитался Тодд. — Если продолжать в том же духе, к концу четверти будут сплошные пятерки и четверки.
— Продолжим, продолжим. За этим я как-нибудь прослежу. — Он вылил залпом и снова налил. — Надо бы это дело отметить. — Язык у него слегка заплетался; другой бы не заметил, но Тодду сразу было понятно, что старый пьянчужка здорово перебрал. Значит, сегодня. Сегодня или никогда.
Тодд был само спокойствие.
— Свиньи пускай отмечают, — сказал он.
— Я жду посыльного с белугой и трюфелями, — Дюссандер сделал вид, что пропустил выпад мальчишки мимо ушей, — но сейчас, сам знаешь, ни на кого нельзя положиться. Не изволите ли пока закусить крэкерами с плавленым сыром?
— Ладно. Черт с вами.
Дюссандер неловко встал, ударившись коленом о ножку стола, и, поморщившись, заковылял к холодильнику.
Прошу, — сказал он, ставя перед мальчиком еду. — Все свежеотравленное. — Он осклабился беззубым ртом. Тодду не понравилось, что старик не вставил искусственную челюсть, но он все-таки улыбнулся в ответ.
— Что это ты такой тихий? — удивился Дюссандер. — На твоем месте я бы колесом ходил.
— Никак в себя не приду, — ответил Тодд и надкусил крэкер. Он давно перестал отказываться в этом доме от еды. Старик скорее всего догадался, что никакого разоблачительного письма не существует, но не станет же он, в самом деле, травить Тодда, не будучи в этом уверен на все сто.
— О чем поговорим? — спросил Дюссандер. — Один вечер, свободный от занятий. Ну как? — Когда старик напивался, вдруг вылезал его акцент, который обычно раздражал Тодда. Сейчас ему было безразлично. Сейчас ему все было безразлично. Кроме одного спокойствия. Он посмотрел на свои руки: нет. не дрожат.
— Мне как-то без разницы, — ответил он. — О чем хотите.
— Ну, скажем, о мыле, которое мы делали? Об экспериментах в области гомосексуальных наклонностей? Могу рассказать, как я чудом спасся в Берлине, куда я имел глупость приехать.
— О чем хотите, — повторил Тодд. — Мне правда без разницы.
— Ты явно не в настроении. — Дюссандер постоял в раздумье и направился к двери, что вела в погреб. Шерстяные носки шаркали по линолеуму. — Расскажу-ка я тебе, пожалуй, историю про старика, который боялся.
Он открыл дверь в погреб. К Тодду была обращена его спина. Тодд неслышно встал.
— Старик боялся одного мальчика, — продолжал Дюссандер, — ставшего, в каком-то смысле, его другом. Смышленый был мальчик. Мама про него говорила «способный ученик», и старику уже представилась возможность убедиться в том, какой он способный... хотя и в несколько ином разрезе.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
