но без лишней спеси. А ведь брата княжьего жена… Ты вот что, допрежде раздумай крепенько. Пойдешь в дом к Скору, знай, там ведь не мёдом намазано. Меньшицина доля солёная, слезами умоешься. Да и ведунья к тому ж. Надумаешь порваться с ним, я тебя обрат свезу. Дом-то есть?
И смотрел так жалостливо, что Владка сама едва не заплакала. Хотела одно говорить, а на язык вскочило иное:
– Ты что ж, дяденька, так обо мне печёшься? Ведь не родня тебе, не ближница… – и замолкла, зная наперед, что сивоусый станет говорить о тягостном.
– Дочка у меня была, Зимушка. Ласковая… – сглотнул, будто ком в горле застрял. – Дурёха… Ушла без моей воли меньшухой в дом к мужу, там и сгинула. Ты, чую, мужа-то любишь, с того и беды все. Как у моей пташечки… Угробили ее, работы не по силам взвалили. Так и ушла молодой, деток не дала, внуков нам с жёнкой не подарила. Вея моя после того сгорбилась, подалась. По сей день простить мне не может, что я род тот поганый не вырезал, за Зимушку не расквитался.
Владка слезы не удержала, смахнула со щеки прозрачную соль рукавом бабьей рубахи. Вспомнила Добромилу, что отговаривала от обряда с Нежатой. Потом легонько коснулась дара:
– Дядька Вадим, ты жёнку свою не ругай. Тяжко ей, и тебе тяжко. Горе такое вдвоём надо нести, а вы порознь. Ты домой вернись и поплачь с нею вместе. Верь мне, знаю, что так надо, – и положила ладонь на плечо пожившего воя.
Окатило даром, просветлело перед взором. Открылось Владке многое о сивоусом: боль его, мудрость, а промеж того истая любовь к родным сыновьям, жене и Глебу-племяннику. Не смогла отвернуться от горюшка чужого, тронула даром дядьку и влила в него малую каплю силушки. Горечь утраты исцелить не могла никак, то неизбывно и навечно, так хоть немного облегчить бремя тяжкое.
Вадим улыбнулся светло:
– Чудные дела. Вот побалакал с тобой и вроде легшее стало. А ведь непростая ты, Влада. Но добрая, хоть и гордячка, – почесал нос, раздумал: – Не ходи к Скорам, сгинешь. Не от работы, так жёнки Нежатины заклюют. Ведуний-то недолюбливают, а красавиц тем паче. В Новограде поселимся у ткача Кривого, посадника. Так ты сыщи меня, если совсем невмоготу станет. Дурью-то не майся, не терпи, как Зимка моя. Такая пава, как ты одна не останется. Лучшей доли ищи для себя, Влада, не жди, когда само в руки упадет. Разумела ли?
– Благо тебе, дяденька. Разумела. Я к мужу иду, не к чужому.
– Не к чужому, говоришь? За два года-то, чай, забыл какая ты. Эх, сердешная, на что надёжа твоя, не пойму, – Вадим вздохнул тяжко да и зашагал к поляне, где уж народец собрался вечерять.
Владка смотрела вослед уходящему доброму дядьке, наново вспоминая Добромилу. Ведь упреждала бабушка и говорила так же, как и поживший вой. Да и сама ведунья чуяла, что ничего доброго не получится, однако сердечко трепетливое стучало, ждало встречи с любым. Билось больно, будто вырваться хотело, взлететь и податься туда, где нет тоски-кручины, где небо синее-синее, а по нему облачка сметанные.
Вечерять Владка не пошла, не хотела ни взглядов жадных от насадников, ни доброты Вадимовой, а пуще всего не желала смотреть на Глеба. Оно и понятно: какому гордецу хочется жалости от другого гордеца? С теми мыслями и пошла ведунья по бережку смотреть на тихие речные воды, на солнце, уходящее за далекую горушку, да на зелень нежную, что взрастала, рвалась к живи.
За соснами, что спускаясь к воде, кривили стволы свои шершавые, увидала песчаный отвал, туда и отправилась. Знала, что земля там теплая – и присесть, и поплакать, коли станет совсем горьк9о. Шагала сторожко, боясь оступиться на рыхлом песке, подошла к воде и опустила в нее обе руки. Приласкала Волхов, шепнула ему слов:
– Хорошо тебе, привольно. Течешь-бежишь, горюшка не ведаешь. Зимой спишь тихонько, по весне оживаешь. И так вечно. И покойно, и отрадно, – шептала разное, а всё для того, чтобы думок своих не слышать: те, невеселые, хранили в себе Нежату, руки его крепкие и тёплые, плечи широкие, губы жадные.
Влада вздоха тяжкого не сдержала, поднялась и приложила мокрые ладони к щекам, что запылали от думок сладких, любовных. И как не пылать? Два года ни ласки, ни поцелуя крепкого, ни любви телесной. А ведь помнила ведунья, как жарко любил её муж, как нежил и голубил.
Малый миг спустя, услыхала Влада тихий всплеск, обернулась и увидала, как из воды выходит…Нежата? Едва не вскрикнула от изумления, да ком в горле встал. Прижала руки к груди унять сердечко, что стрекотало громко и радостно. Кинулась к любому, но опомнилась скоро. Откуда тут взяться мужу? Ужель солнце ослепило уходящее, кинуло в глаза морок, разума лишило? Ужель ошиблась? Да нет же, он! И плечи широкие, и руки крепкие, и косица. Он!
Смотрела жадно, как стекают прозрачные капли по широкой груди, как бегут по животу, как тело блестит влажно, будто в Ярилин день51. Но в разум вошла, попятилась и схоронилась за тонкой сосенкой, не разумея, что та, бедняжка, укрыть её не сможет никак.
– Всё разглядела или еще полюбуешься, Влада Скор? – Голос Глеба – не злой, наглый – спугнул морок, кинул Владку в жар стыдливый.
Глава 9
– Все разглядела или еще полюбуешься, Влада Скор? – Глеб выговаривал, но думал иное.
Приметил и ведунью, и взгляд ее горячий, едва не опаляющий. Понял, что смотрела на него не волхва, но женщина. Та, что тоскует и любви ждет. Разумел и то, что сам глядел на мужатую не без интереса, того самого, который толкает на дурость и старого, и молодого.
– Что ж молчишь? Ты уж скажи, порты надевать или тебя обождать? – порты-то натянул, но ехидничал, говорил обидное, чтобы себя унять. – Да ты не прячься, иди поближе. Авось, сговоримся.
Ждал, что сбежит, уготовился вослед свистать обидно, а она и не ушла вовсе. Шагнула из-за кривенькой сосенки и прямо к нему двинулась:
– Дурного обо мне не думай, Глеб. На тебя смотрела, а другого видела. Не
