Читаем без скачивания Мечтатель Стрэндж - Лэйни Тейлор

– Сухенькая, – пропела девушка и не соврала. Ее нетронутые огнем волосы снова растрепались, все еще потрескивая от движения пламени, и Сарай знала: если к ним прикоснуться, на ощупь они будут как кучка угольков, равно как и голая кожа девушки. Она покачала головой, радуясь, что Спэрроу пропустила это зрелище.

Ферал до сих пор стоял к ним спиной.

– Скажи, когда можно будет смотреть, – попросил он скучающим тоном.

– Только зря сорочку сожгла, – упрекнула Сарай Руби.

Та пожала плечами:

– Какая разница? Мы все равно не доживем до того дня, когда они закончатся.

Ее тон был таким безмятежным, небрежным, что эти слова пробили все преграды Сарай и пронзили сердца. Потрясли больше, чем ледяной дождь.

«Мы все равно не доживем…»

– Руби!

Ферал, поразившись не меньше, обернулся, наплевав на то, что девушка голая:

– Ты действительно так считаешь?

– А вы нет? – Руби выглядела искренне изумленной. Сухая от огня, прекрасная, нагая, голубая, она чувствовала себя вполне естественно в таком виде. Голубая как опал. Голубая как васильки, крылья стрекозы или весенние – не летние – небеса. Как и все они.

Голубые, как пять трупов, ожидающих своего часа.

– Вы действительно думаете, что мы здесь состаримся? – спросила она, переводя взгляд с одного на другую и показывая рукой на окружающие их стены. – Да вы шутите! Неужели вам представляется такое будущее?

Сарай моргнула. Сама она не позволяла себе задаваться таким вопросом. Они делали все, что было в их силах. Повиновались Правилу. Порой ей почти верилось, что этого достаточно.

– Многое может произойти, – сказала девушка – и услышала, как ее голос частично исказился сомнением, как невыносимо слабо он прозвучал.

– Например? – вздернула бровь Руби. – В смысле помимо смерти.

Сарай не смогла ничего придумать.

13. Чистилищный суп

Сарай выскользнула из липкой мокрой сорочки и позволила ей приземлиться на пол гардеробной. Сбившийся в кучу серый шелк на голубом металлическом полу. Голубые пальцы, голубые ноги, голубое отражение в голубом зеркале, которое было сделано не из стекла, а снова из мезартиума, отполированного до блеска. Единственное, что не было голубым, это ее волосы – рыжевато-коричневые, как корица – и белки глаз. Зубы тоже, если бы она улыбалась, но не сегодня.

«Мы все равно не доживем до того дня, когда они закончатся», – сказала Руби.

Сарай окинула взглядом ряд сорочек, висевших на тонких крючках из мезартиума. Их было так много, и все красивые. Да, это нижнее белье, но они с Руби и Спэрроу предпочитали его альтернативе: платьям.

Единственная одежда в цитадели, которая у них была или когда-либо будет – как и единственная жизнь, которая у них была или когда-либо будет, – наряды мертвых богинь.

По размерам гардеробную превосходила разве что гостиная. Платьев были десятки – все они слишком роскошные и слишком пугающие. Атласные, бархатные и тесные наряды, украшенные драгоценными камнями или отделанные мехами с головами зверей с оскалом и стеклянными глазами. У одного платья юбка была в форме клетки, вырезанной из китовой кости, у другого подол сшит из сотен крыльев голубок. Лиф из чистого сусального золота напоминал панцирь жука, а широкий воротник был сделан из хребтов ядовитых рыб с крошечными зубками, вшитыми в узор как жемчужины. Там были головные уборы и вуали, корсеты с кинжалами, спрятанными в шнуровке, и элегантные плащи, а также высокие сапоги на каблуках, высеченных из эбенового дерева и коралла. Все это выглядело безвкусным, тяжелым и жестоким. Для Сарай это была одежда монстра, который пытался выдать себя за человека.

Что ушло недалеко от истины. Монстром являлась Изагол – богиня отчаяния.

Ее мать, погибшая пятнадцать лет назад.

У Сарай было много воспоминаний об Изагол, но ни одно из них не принадлежало ей. Она была слишком маленькой – всего два года отроду, когда это случилось. Это. Резня. Блеск клинков и лужи крови. Конец одного мира и начало другого. Ее воспоминания о матери были вторичными, заимствованными у людей, которых она посещала по ночам. В одних богиня была жива, в других уже мертва. Ее убили в переливчатом зеленом платье, украшенном нефритом и крыльями жуков. Сарай настолько походила на эту женщину, что образ ее трупа служил пророчеством собственной смерти. Во всем, кроме черной полосы, которую Изагол рисовала поперек глаз, от виска до виска, словно тонкую маску.

Сарай изучала полку с мамиными красками и духами. Горшочек с ламповой сажей стоял на месте, нетронутый за все это время. Сарай им не пользовалась. У нее не было желания еще больше напоминать богиню отчаяния.

Она сосредоточилась на сорочках. Нужно одеться. Белый шелк, или алый, или черный с бордовой отделкой. Золотой, или изумрудный, или розовый, как рассветное небо. В ее голове звучало эхо слов Руби – «мы все равно не доживем», – и, глядя на ряды сорочек, Сарай видела две возможные концовки.

В одной ее убивали, и одежда так и оставалась неношеной. Люди сжигали или разрывали ее в клочья, как саму девушку. В другой она продолжала жить и с годами износила все наряды. Призраки стирали их и вешали на место, а она носила их снова и снова, пока в конце концов в них и не состарилась.

Все это казалось таким надуманным – мысль о старении, – что пришлось признать: она питала не больше надежд на будущее, чем Руби.

Озарение было жестоким.

Сарай выбрала черную сорочку, соответствующую ее настроению, и вернулась в галерею на ужин. Руби вышла из своей гардеробной, одетая в такую тонкую сорочку, что с тем же успехом могла остаться голой. На кончиках ее пальцев плясали огненные язычки. Ферал склонился над большим томиком символов и полностью игнорировал девушку.

– Где Минья и Спэрроу? – спросила их Сарай.

– Спэрроу еще в саду, дуется из-за чего-то, – ответила Руби, ее самолюбование ясно показывало, что она в душе не понимала, в чем же дело. – Минья так и не появлялась.

Это заставило Сарай призадуматься. Обычно Минья накидывалась на нее, как только она выходила из комнаты. «Расскажи мне что-нибудь мерзкое, – требовала девочка с горящими глазами, с нетерпением желая услышать о ее ночи. – Ты довела кого-нибудь до слез? Ты заставила их кричать?» На протяжении многих лет Сарай с радостью делилась с ней всеми подробностями.

Но это в прошлом.

– Я позову Спэрроу, – сказала она.

Сад – это широкая терраса, простирающаяся вдоль всей цитадели. С одной стороны она примыкала к высокому мощному телу сооружения, а с другой ниспадала в резкий обрыв, огражденный лишь балюстрадой, достающей до бедер. Раньше он был ухоженным, но теперь совсем одичал. Кустарники, некогда бывшие четкими фигурами, разрослись в большие косматые деревья, а беседки из цветущих лоз вышли за берега, чтобы взобраться по стенам и колоннам, свисая завесой с перил. Природа процветала, но не сама по себе. Не в таком неестественном месте. Лишь благодаря Спэрроу она продолжала развиваться.

Сарай обнаружила ее за сбором цветов анадны. Анадна была священным цветком Леты – богини забвения. Если его перегнать, то получится люлька – зелье, которое пила Сарай, чтобы не мечтать во сне.

– Спасибо, – сказала она.

Спэрроу подняла голову и улыбнулась:

– О, да не за что. Старшая Эллен сказала, что пришло время для новой партии. – Она ссыпала горсть цветов в миску и вытерла пыльцу с ладони. – Мне просто хочется, чтобы ты в них не нуждалась, Сарай. Я хотела бы, чтобы ты могла мечтать.

Как и Сарай, но она не могла, и мечты об этом не помогут.

– Может, у меня и нет своих сновидений, – начала она, словно это едва ли имело значение, – но есть чужие.

– Это не одно и то же. Это все равно что читать тысячу дневников, вместо того чтобы вести свой.

– Тысячу? – переспросила Сарай. – Скорее сотню тысяч. – Что было близко к численности населения Плача.

– Так много!.. – восхищенно прошептала Спэрроу. – Как ты в них не путаешься?

Девушка пожала плечами:

– Не знаю, но за четыре тысячи ночей можно многому научиться.

– Четыре тысячи! Неужели мы так долго живем?

– Больше, глупенькая.

– Куда уходят дни? – В тонкой улыбке Спэрроу крылась такая сладость. Такая же сладкая, как аромат в саду, и такая же нежная. Сарай невольно подумала – до чего же подруге подходит ее дар. Орхидейная ведьма, как они ее прозвали. Спэрроу чувствовала пульсацию жизни в растениях и выхаживала их, чтобы заставить расти. Она, как подумала Сарай, весна, олицетворенная в человеке.

Дар Руби тоже воплощал ее натуру: горящий как маяк костер; как лесной пожар, вышедший из-под контроля. А Минья с Фералом – подходили ли им их таланты? Сарай не нравилась эта мысль: ведь если их дары действительно говорили о некоей существенной правде об их душах, то что же ее дар говорил о ней?

– Я просто подумала, – продолжила Спэрроу, – как наша жизнь наяву похожа на цитадель. Замкнутая. В закрытом помещении, без неба. Но сон – он как сад. Можно выйти из своей темницы и почувствовать вокруг себя небо. Во сне можно оказаться где угодно. Можно быть свободным. Ты тоже этого заслуживаешь, Сарай.