Читаем без скачивания Рефераты для дурёхи - А. Галкин

Гамлету в этот момент желанной избавительницей, ласковой волшебницей, нашептывающей человеку множество сновидений.

И опять происходит некий мыслительный слом в размышлениях Гамлета. Мысль как бы движется ассоциативными, эмоциональными толчками. Мотив сна и сна-смерти, пожалуй, самое загадочное и «темное» место монолога Гамлета. Причем ни одному переводчику так до конца и не удалось найти адекватную оригиналу форму передачи этой «темной» мысли Шекспира.

То die, to sleep;То sleep: perchance to dream: ay, there's the rubFor in that sleep of death what dreams mayWhen we have shuffled off this mortal coil…

Шекспир здесь трижды повторяется, дает своеобразную градацию слов-понятий: умереть, заснуть, заснуть и, быть может, видеть сны («perchance to dream»). От смерти мысль Гамлета движется к сновидению, а не наоборот, как это ни странно. Что бы это могло означать? Может быть, Гамлет хочет понять природу смерти? Если она сродни природе сна, то что может нам сниться там, за гробом? Сниться тогда, когда мы уже избавимся от нашей смертной оболочки, от плоти, порождающей страдания и боль? Шекспир употребляет слово «the rub» – препятствие. Комментаторы английского текста отмечают, что это слово пришло из игры в шары (bowls), это термин, означающий «любое препятствие (напр., неровность почвы), которое отклоняло шар от прямого движения к цели»[7].

Сон как будто метафорически обрывает движение человека к цели, является препятствием, навевает на него вечный сон смерти, что ли, чтобы отклонить его от заданной цели. Мысль Гамлета опять мечется между поступком в этой реальной жизни и выбором смерти, пассивным отдыхом, отказом от действия. Буквально у Шекспира сказано: «в этом смертном сне что за сны могут к нам прийти, когда мы сбросим смертную суету (суету земную)»? В выражении «we have shuffled off this mortal coil» слово «coil» имеет два значения: 1) суета, шум и 2) веревка, кольцо, сложенное кругом, бухта. Если иметь в виду метафору Шекспира, то мы как бы сбрасываем с себя нашу смертную оболочку, точно тяжелую бухту, свернутую в кольцо. Мы становимся легкими, бесплотными, но что тогда за сны нам снятся, если мы уже бестелесны? Не могут ли быть эти сны гораздо страшнее наших земных? И вообще земные страдания не предпочтительней ли этой зыбкой неизвестности? Эту тревожную интонацию гамлетовской неуверенности в том, что происходит за гробом, того самого» «странного» страха смерти, по-моему, не удалось по-настоящему уловить и словесно выразить никому из русских переводчиков.

У Пастернака сказано поэтично, но непонятно по мысли:

Какие сны в том смертном сне приснятся,Когда покров земного чувства снят?

У Лозинского неопределенно и, значит, не отвечает духу оригинала:

Какие сны приснятся в смертном сне,Когда мы сбросим этот бренный шум…

У Гнедича внезапно появляется реющие в пространстве грезы перед очами некоего бестелесного духа, а также «мертвый сон», словно в русской сказке о «живой» и «мертвой» воде:

Какие грезы в этом мертвом снеПред духом бестелесным реять будут…

У Набокова вообще пошла какая-то метафорическая «отсебятина»: «затор», «шелуха сует».

У К.Р. вроде бы точно по тексту оригинала, но за счет невнятности словесного выражения, эмоциональное восклицание, гамлетовское открытие ничуть не впечатляет, а кажется натянутым и плоским:

Вот оно!Какие сны в дремоте смертной снятся,Лишь тленную стряхнем мы оболочку, – вот чтоУдерживает нас. И этот довод —Причина долговечности страданья.

«Темное» место Шекспира о странных снах, ожидающих нас после смерти (а есть ли там сны и сновидения?!), логично порождает третью часть монолога Гамлета. Ее можно с большой долей точности назвать «социальной» частью. Гамлет здесь предстает в качестве защитника угнетенных, обиженных, обманутых бедняков. Богачи, властители и в целом государство с его суровым ликом палача стремятся уничтожить бессильных и слабых. Уродливая личина смерти просвечивает в самой жизни и делает эту жизнь невыносимой и постылой. Если бы не неизвестность жизни за гробом (или вообще ее отсутствие), самоубийство стало бы повсеместным выходом в несчастьях:

А то кто снес бы униженья века, Неправду угнетателей, вельмож Заносчивость, отринутое чувство, Нескорый суд и более всего Насмешки недостойных над достойным, Когда так просто сводит все концы Удар кинжала! Кто бы согласился, Кряхтя, под ношей жизненной плестись, Когда бы неизвестность после смерти, Боязнь страны, откуда ни один Не возвращался, не склоняла воли Мириться лучше со знакомым злом,

For who would bear the whips and scorns of time,The oppressor’s wrong, the proud man's contumely,The pangs of despised love, the law's delay,The insolence of office and the spurnsThat patient merit of the unworthy takes,When he himself might his quietus makeWith a bare bodkin? who would fardels bear,To grunt and sweat under a weary life,But that the dread of something after death,The undiscover'd country from whose bournNo traveller returns, puzzles the willAnd makes us rather bear those ills we haveThan fly to others that we know not of?

Кто снес бы плети и глумленье века,Гнет сильного, насмешку гордеца,Боль презренной любви, судей неправду,Заносчивость властей и оскорбленья,Чинимые безропотной заслуге,Когда б он сам мог дать себе расчетПростым кинжалом? Кто бы плелся с ношейЧтоб охать и потеть под нудной жизнью,Когда бы страх чего-то после смерти, —Безвестный край, откуда нет возвратаЗемным скитальцам, – волю не смущал,Внушая нам терпеть невзгоды нашиПод тяжким гнетом, – если б страх невольныйИ не спешить к другим, от нас сокрытым?

А то кто снес бы униженья века.Неправду угнетателей, вельможЗаносчивость, отринутое чувство,Нескорый суд и более всегоНасмешки недостойных над достойным.Когда так просто сводит все концыУдар кинжала! Кто бы согласился.Кряхтя, под ношей жизненной плестись,Когда бы неизвестность после смерти.Боязнь страны, откуда ни одинНе возвращался, не склоняла волиМириться лучше со знакомым злом,Чем бегством к незнакомому стремиться!

А то кому снести бы поношенье,Насмешки ближних, дерзкие обидыТиранов, наглость пошлых гордецов,Мучения отвергнутой любви,Медлительность законов, своевольствоВластей… пинки, которые даютСтрадальцам заслуженным негодяи, —Когда бы можно было вековечныйПокой и мир найти – одним ударомПростого шила. Кто бы на землеНес этот жизни груз, изнемогаяЧего-то после смерти, та странаБезвестная, откуда никогдаНикто не возвращался, не смущалиРешенья нашего… О, мы скорееПеренесем все скорби тех мучений, Что возле нас, чем, бросив все, навстречуПойдем другим, неведомым бедам…

Ведь кто бы снес бичи и глум времен,Презренье гордых, притесненье сильных.Любви напрасной боль, закона леность.И спесь властителей, и все. что терпитДостойный человек от недостойных.Когда б он мог кинжалом тонким самПокой добыть? Кто б стал под грузом жизниКряхтеть, потеть, – но страх, внушенный чем-тоЗа смертью – неоткрытою страной.Из чьих пределов путник ни одинНе возвращался. – он смущает волюИ заставляет нас земные мукиПредпочитать другим, безвестным.

Кто б стал терпеть судьбы насмешки и обиды.Гнет притеснителей, кичливость гордецов.Любви отвергнутой терзание, законовМедлительность, властей бесстыдство и презреньеНичтожества к заслуге терпеливой,Когда бы сам все счеты мог покончитьКаким-нибудь ножом? Кто б нес такое бремя,Стеная, весь в поту под тяготою жизни,Когда бы страх чего-то после смерти,В неведомой стране, откуда ни единыйНе возвращался путник, воли не смущал,Внушая нам скорей испытанные бедыСносить, чем к неизведанным бежать?

Гамлет возвышается до социального пафоса, присущего самому Шекспиру. Не случайно шекспироведы связывали эту часть монолога Гамлета со знаменитым 66-м сонетом Шекспира, в котором как бы ознаменовался закат эпохи Возрождения, появилась горечь, пессимизм в связи с несбывшимися надеждами и неосуществленными идеалами, провозгласившими в начале эпохи Возрождения веру в человека и объявившими его творцом Вселенной. 66 сонет в переводе О. Румера, в частности, приводит А.А. Аникст[8]:

Я смерть зову, глядеть не в силах боле,Как гибнет в нищете достойный муж,А негодяй живет в красе и холе;Как топчется доверье чистых душ,Как целомудрию грозят позором,Как почести мерзавцам воздают,Как сила никнет перед наглым взором,Как всюду в жизни торжествует плут,Как над искусством произвол глумится.Как правит недомыслие умом,Как в лапах зла мучительно томится,Все то, что называем мы добром.

Впрочем, в этой части, выраженной почти всеми переводчиками очень удачно, исключая немногие непоэтические выражения, вроде «глум времен» и «кинжалом тонким» (Набоков) или «одним ударом шила(!)» (Гнедич), появляется еще одна гамлетовская черта, тоже характерная для людей эпохи Возрождения, – это его трезвый реализм, который подчас даже граничит с атеизмом. Заметьте, что в рассуждениях Гамлета о смерти нет ни малейшего намека на христианское воздаяние, на Божий суд, на рай или ад. Точно Гамлет забыл о загробной жизни и думает только, есть ли вообще там, за гробом, хоть какая-нибудь жизнь. Именно эта неизвестность и порождает страх покончить счеты с жизнью самостоятельно, одним ударом кинжала. Комментаторы английского текста приводят еще один перевод этого места, почти в точности повторяющий мысль оригинала. Это перевод Радловой о загробной стране: «Та неоткрытая страна, откуда к нам путешественник не возвращался».[9] Лапидарней всего у Пастернака: «Боязнь страны, откуда ни один \ Не возвращался…»