в силу коллективного попущения: мы все стали жадными, тупыми и равнодушными. Мы все захотели ходить в ярких тряпках, сладко жрать, ездить на иномарках, и, если всё это за чужой счёт — так пусть будет хуже тому, за чей это счёт. Лоху! Тогда мы не знали, что лохи — это все мы.
Отвратительная, крысиная психология, но к концу восьмидесятых годов, эта крысиная психология, внедрилась в большинство голов моих сограждан. Здесь, в семидесятом году, её ещё нет, хотя кое-где крысиные глазки проглядывают через глаза начальства и интеллигенции.
У меня нет возможности выйти на кремлёвских небожителей, чтобы предупредить их о грядущей катастрофе. Что ещё важнее — я не верю практически никому из высшего слоя Политбюро ЦК КПСС, просто потому что не вижу там большевиков. Есть там социал-демократы, в самом похабном смысле этого слова, есть много селюков[31], дорвавшихся до власти, но нет большевиков. У меня нет сил бороться с системой: на службе государства сотни тысяч сотрудников КГБ, и почти поголовно руководство этой конторы — крысы. Крысами стали и многие сотрудники КГБ. Может быть, и есть там достойные люди. Конечно же они есть, и немало, но… не уверен. Не встречал. А крысы сожрут меня, едва я проявлю себя, причём сожрут больно, и будут жрать долго — пока не выведают у меня всё до мельчайших подробностей.
Не хочу такого: если крысы доберутся до моих мозгов, моя страна умрёт гораздо раньше, и не будет у неё никакого второго шанса, что вроде бы забрезжил к двадцатым годам двадцать первого века.
Решено: я тихонько поживу для себя, когда страна начнёт рушиться, уеду куда-нибудь на остров в Эгейском или Адриатическом море. Буду там доживать свой век… как обыкновенная ноурусская крыса, разве что не в Лондоне.
* * *
Уже к вечеру меня, в изоляторе, пришли проведать мама, отчим и Ленуська. Мама накинулась на меня буквально с порога:
— Ты зачем, кровопивец, в горящий дом полез? А если бы, то бревно тебе на башку сверзилось, ты подумал?
— А чего там думать, я же успел. Да и человека надо было спасать, не бросать же его? Сгорел бы заживо, в самом деле.
— Пусть бы кто другой лез!
— Мамочка, там только Сашка Цаплин был, но он такой здоровенный, в окошко не протиснулся.
— А в дверь?
— Ма, дверь была заблокирована. И вообще, мамуля, как ты можешь говорить, если сама меня учила, как надо правильно поступать.
— Ну, мало ли я глупостей говорю!
И мама обрушила на меня целый водопад обвинений во всех мыслимых и немыслимых грехах, а мне осталось только кивать и покаянно вздыхать. Мало-помалу мама иссякла, я был расцелован, облит слезами и, в конце концов, прощён.
— Ну, как лежится, как отдыхается? — иронически спросил отчим.
Я-то вижу, что за его иронией скрывается нешуточная тревога. Спасибо, батя, твоя поддержка мне очень важна! И я благодарно жму его руку. Глаза отчима влажнеют. Мать молчит, только внимательно рассматривает меня заплаканными глазами. Ленуська выглядывает из-за материнской спины, и помалкивает.
— Извините за беспокойство, мои дорогие и любимые родные. А у меня всё нормально. Доктор сказал, что у меня простой косой перелом, скоро выпустят. Максимум — через неделю.
Отчим откашлялся и сказал явно не то, что собирался:
— Тебе тут ничего не надо, сынок?
— Надо, папа. Сделай мне, пожалуйста, костыль.
— Запросто! А эти чем тебе не нравятся? Вроде бы новые.
— Видишь ли, папа, эти костыли из стальных трубок, а мне хотелось бы полегче, из дюраля. Кроме того, эти костыли подмышку, а я бы хотел с локтевым упором.
— Что это за чудо такое? Никогда не слыхал.
— Ленуська, там на столе лежит тетрадь и карандаш, передай мне пожалуйста!
Сестренка метнулась к столу и передала мне просимое. Я принялся рисовать, попутно поясняя:
— Вот смотри: это телескопическая трубка, для регулировки под рост, а вот тут упор под руку. А вот это упор под локоть. Вот в этом месте трубка должна быть изогнута, ну там определитесь под каким углом: должно быть удобно держать, опираясь стоя. Ручку и локтевой упор лучше обтянуть чем-то упругим, например, пористой резиной.
— Хм… А что, умно придумал. Вот съезжу в Курган, там и сделаю тебе в лучшем виде.
— Ты на заводе будешь делать?
— Нет, на аэродроме, в мастерских, у дядьки твоего, Андрея Ивановича.
— А у них трубогибные станки есть?
— Сынок, это авиация, там есть всё.
— Прекрасно, папа! Тогда сделай ещё костыли, немного другой формы.
И я нарисовал костыль, целиком, согнутый из единой трубки, только внизу имеющий телескопический участок, для регулировки по росту. Уж на костыли-то я насмотрелась после того, как мне в той жизни поменяли коленный сустав. Вот и получается, что по части ультрасовременных для этого времени вспомогательных устройств я большой специалист. Хм… Я там внимательно рассматривала ручные и ножные протезы, так что смогу кое-что подсказать местным эскулапам по части их конструкции.
— Эко как хитро его надо гнуть! — восхитился отец — Ну раз надо, сделаем в лучшем виде. Чем, говоришь, надо обтягивать ручки?
— Чем-то упругим, папа, вроде вспененной резины. Ну, раз будешь делать на аэродроме, то там поспрашивай, что имеется из современных материалов. Я уверен, что тебе подскажут.
— Всё, договорились. Слушай, а ежели ты бы голову сломал, то железный череп себе придумал бы? — засмеялся отчим.
— Вова, что за глупые шутки? — возмутилась мама.
— Ма, не сердись, наоборот прекрасно, что папа в хорошем настроении!
— А, — безнадёжно махнула рукой мама — Вам, мужикам, всё хиханьки да хаханьки, а если бы что?
— Ну, Таюша, не видишь, что ли, сынок наш весёлый и бодрый. Вон, костыли новые изобрёл, я завтра к главному инженеру автобазы подойду, он чертежи нарисует, может статься, даже зарегистрирует. У Юрика свой патент на изобретение будет! Не шутка!
— Да на кой ему патент, чёрту колченогому? Костылей с него хватит! Ох, вернёшься, Юрка, я тебя костылём-то отважу по пожарам таскаться! — опять заругалась мама.
Да уж, крутой у матери характер: настоящая сибирячка.
— Как на кой? А в институт будет поступать, там и предъявит. Профессора-то, поди, оценят, какой у нас с тобой умный сынок, Таюшка.
Я ещё раз был расцелован, облит слезами, ещё раз прощён, и родители отправились домой, а Ленуська задержалась.
— Юрочка, ты самый настоящий герой! — восторженно заявила она.
— Ну что ты, Леночка! Ничего особенного, чистый случай.
— Ничего не случай. Юрочка, а я с Генкой поссорилась. Он, дурак, ляпнул, что шитьё не мужское дело. Ну, я ему
