Дурак бы и не рад такой речи, да старшие присудили.
Дали дураку дело не мудрое: по двору ходи, да двор мети; захочешь пирога, так хлеба поешь, захочешь щей, похлебай водицы из колодезя, а творогу, аль вотрушки не спрашивай.
Ходит дурак (он и Дурень тож), похаживает, на других людей поглядывает: пусто-де их знает, от чего они не так живут.
Жил дурак долго так и дивовался на людей время не малое; да спохватившись себе-на уме и вымолвил: «постойте же, буду я себе сам хлеб добывать, своим горбом заработывать!» Вышел за ворота Дурень наш, глядь поглядь в ту, в другую сторону, идет староста Кузмичь, а за ним поодаль волов стадо гонят погонщики; кинулся Дурень прочь от ворот.
Умные люди подумали, что испугался-де Дурень старосты, ан у Дурня было не то на уме: затеял он дело непутное, а по его, по дурацки, смышленое: молвил Дурень себе на уме: постойте же люди разумные, обдурю я вас моих милостивцев, да так сделаю, что вам не в домек, а мне куда будет весело!
Взял Дурень сена в охапку и ну трясти по двору до самых ворот; там растворил ворота, сел под навес и поджидает; а чего, кто его знает, кроме матери Глупости!..
Чтож вышло, что случилось?.. почти ведь так и сталось, как Дурень смекнул: какой-то бык из стада, не то он был глупый, не то прожорливый, увидевши сено разметанное, вошел на двор и ну его подбирать-жевать; а Дурню только того и хотелося: вскочил он проворно, притворил ворота, засунул засов; хвать быка за рога и повел на задний двор; поставил за плетнем, задал сена животине: «поешь, говорит, ведь ты мною не украден, а так добыт; я слыхал от умных людей, что так бесспроса взять нужды нет, а воровать вишь так зазорно!»
Пастух прогнал стадо мимо и не заметил, что одной скотины нет; а Дурень наш пошел в избу, завалился на полати и поджидает вечера.
Братьев дома не было, оставалися только две невестки в избе; стало вечерять, Дурень слез с палатей, снаряжается; надевает свой армяк засаленой.
– Чтой-то, говорит одна из невесток, чтой-то, как будто у нас на дворе корова мычит?..
«Вот те, молвил Дурень, это у меня в животе бурчит, что-то нездоровится; а не то и впрямь пойти посмотреть, может не зашла ли и то какая коровишка ледащая?»
Пошел Дурень на двор и думает: ловки вы больно, скажитко вам, что я быка добыл, так может он бедный только б и жил: завтра, глядишь бы, братья убили-изжарили, а мне б и полакомиться не дали, сами ж всего б съели! нет, теперь вам не провесть меня!.. Возьму-ко я его сам поведу да продам пойду; а деньги припрячу подалее. Однако, ведь вот оно дело какое, ведь мне его нельзя на базар-то вести: староста Кузмичь-то видел быков, смекнет старый, догадается плут! как же бы мне сделать тут?.. Э! постой, пойду в лес, слыхал я от людей, что иной вишь человек все равно, что бревно, аль дерево, так стало и дерево за человека можно принять?. Быть так, пойду туда. Взял Дурень опять быка за рога, повел сердягу в лес. Становится пора поздняя, Дурня и страх не берет и нуждушки ему нет, что он в лес идет; ему все одно думается: как бы выгодней быка продать, и после как будет деньги счесть, что за быка возмет, и что на эти деньги купить придет, и куда припрятать купленое, и как есть лакомства, примерно баранки, али булку пшеничную, чтобы братья не заметили… и каков вкус будет во всем этом, что ему купить захочется… да и мало ли что Дурень не передумал себе на уме.
Оно правда и то сказать, что иной и умный если пораздумается, как и что будет ему, какой барышь, когда он то-то и это сделает… еще и дела в виду нет, в руках не имеется, а он уже его покончал себе на уме, уже и выдумал пожалуй палаты состроить, коль барышь велик; а глядь, придется на чужой койке в чужом доме спать.
Эх, видно людская натура такая и равна видно она и у глупого и у умного; а другая речь, и то сказать: чтож бы люди были, еслиб не думавши жили, ведь не скоты же они бессмысленные.
Так себе умом-разумом смекая-раскидывая, далеко в лес зашел Дурень наш; глядь, перед ним поляна небольшая, а посеред той поляны большой пень старого дерева уже высохшего.
Дурень снял шапку и кланяется; ну, кажется, нашел покупателя! «Ты, дядюшка, как видно постарше всех, а может еще и посмышленее: вот уж ты и рост перестал, и нет на тебе листа зеленого, а ты все стоишь не клонишься, да еще и на просторе стоишь, а за деревья не хоронишься: купи быка!»
Пень стоит и Дурень стоит перед ним ответа ждет.
«Что ж, дядюшка, молви словечко! кажется, я ничего не сказал во гнев твоей милости; а, понимаю чего тебе хочется: тебе видно прежде покупку осмотреть желается, ты-таки пожил на веку, знаешь, что надо товар лицем покупать; да вишь дело какое, пора поздняя, нельзя всего оглядеть как надобно; коль хочешь, я тебе пожалуй оставлю до завтрого, а завтра приду, осмотришь, сторгуемся; дорого не возьму, лишь деньги не задержинай; хоть дешево дай, да сейчас и отдай, а не сули: дам-мол вчетверо, да уплата после завтрого! это только так торговцы-горожане делают; а мы люди деревенские. Вот я тебе и товар доверяю, так уже сам честно поступи.»
Прикрутил Дурень кушаком своим быка рогами ко пню, что бы оставить до завтрого и пошел домой, в надежде на хорошую выручку, на верный платеж.
Приходит домой ополночь. – Где это тебя нелегкая носила?
«Чего носила!.. насилу домой дорогу нашел, доплелся налегке; шапку и кушак оставил-забыл у покупателя и товар ему ж отдал, да завтра опять пойду…»
– Какой это товар, у какого покупателя, что ты за пустошь несешь!..
Дурень и спохватился: эко-де, что я сгородил, чуть было на радостях всего не выболтал!.. «Да так, говорит, такое дело задалось причинное… Да ну, не спрашивайте, после все расскажу, буде только меня замать не будете.»
Что это с ним попритчилось, подумали братья; уж кто его на смех вином не напоил ли. Да нет, кажется, того незаметно, и он же, Дурень, отродясь в рот хмельного не брал!..
На утро братья давно повставали, оделись, убрались, на работу отправились; а дурак лежит на печи, дрыхнет без просыпу… вот пора уже и к завтраку…. как запахло кашей масленой, застучали по сковороде ложками, у Дурня и сон пропал, больно ему перекусить захотелося; встал он, ан вот-те Маша сковорода, а не каша, положи себе! встал Дурень, а каша приедена, лежит на столе черного черствого хлеба кусок, ешь не хочу!..
Дурень принялся за него-было, да и пообдумался: чтой-то, дескать, стану я черствый хлеб жевать!.. Дай пойду ж я лучше теперь к покупателю-приятелю, да возьму у него казну мою; так накуплю себе такого лакомого, что не только я, а и братья мои может во веки не отведывали!..»
Встал да пошел; дураку собираться долго не надобно.
Приходит Дурень в лес; ходит-плутает меж деревьев, а ни коровы не видит, ни пня того нет, которому корову продал. Ходивши так долго, однако нашел таки… «Ба! говорит, да вот он; здорово, дядюшка!»
А дядюшка стоит по вчерашнему не шелохнется; а быка и след простыл, только одни рога остались кушаком ко пню прикручены: видно волки над сердечным сжалились, что-де ему зябнуть ночь целую, и оплели-сожрали бедного так, что и косточек нет.
«Гдеж мой бык?» спрашивает Дурень.
А пень все молчит, знать не хочет быть на волков докащиком.
Дурень обошел вокруг, посмотрел хорошенько… «Ба, да вот мой кушак!.. вот… что это? рога одни!.. Ах ты, пень злодейской прожорливый, подико, в одну ночь целого быка съел!.. Ах ты, волк те сломай, экой здоровенной какой!.. кажись его вовсе не прибыло, а коровы как не было!.. что же, отдай деньги чтоль?..»
Пень все молчит.
«Не отдашь, плохо будет: с корнем тебя выворочу!»
Пень ни слова в ответ.
«Так-им ладно же, погодиж, я тебя друга любезного опробую!»
Пустился Дурень домой, взял лом да заступ и явился опять в лес к своему новому приятелю, упрямому пню покупателю. И давай его опять ругать и стращать, и лом с лопатой показывать. Говорит угрожаючи:
«Вот так тебя пня разом и выковыряю, как ученый фершел ковырял зуб у нашего барина, (а где б ему Дурню и видеть это, чай от людей слыхал!) слышишь, честью отдай!..»
Пень все молчит.
Вот Дурень наш, силка-то у него была-таки, давай землю рыть, под пень подкапываться; уж до корня дорылся, уж пень пошатывается… едва стоит… Вдруг почуял наш Дурень, что под заступом застучало что-то такое мудреное… Давай еще сильнее докапываться…
Что же бы вы думали?.. Видно счастье дуракам на роду написано: как откопал Дурень землю прочь, глядь… а там и стоит чугунный котел, крепко крышей прикрытый и глиной замазаный; взялся за него Дурень, вытащил, своротил крышу… ах ты, батюшки!.. все-то деньги понакладены разные… Дурень смеялся-смеялся, да инда чуть в присядку плясать не ударился. «Эко, говорит, грошей-то, грошей-то, и светлых и темных, и белых и желтых, и всякой масти, и больших и маленьких!»
