На память Михась не жаловался: деревни и хутора, мосты и колодцы зацеплялись накрепко. Имена и отзывы, знаки и пароли помнил. Вот только, возвращаясь в бригаду, доложив и записку передав, падал Поборец на земляные нары, и башка будто отключалась. Сумрак землянки, огонек синюги[31] или коптилки, голоса смутные — где-то рядом оставалось. Но не с ним. Цепенел Михась, сползал с нар только по нужде, снова дремал-спал. Даже есть не хотелось. Не было здесь связного — все добирался тропами и дорогами, постовым полицаям искательно улыбался, воды и хлебца при случае просил, таился у околиц, слушал разговоры, стучал в окна, снова шел. «Нервное напряжение», — как-то сказал фельдшер. Михась лишь удивился: какое ж в лагере напряжение? На задании, оно, конечно, в высокой строгости себя держишь.
Впрочем, через три-четыре дня столбняк тот проходил. Выползал Михась к костру, съедал котелок просяной каши или вареной бульбы, жевал пресняковую[32] лепешку и по привычке шел колоть дрова. День-два его не трогали, потом снова: «В Пельшичи надо сбегать, в Латвах разведка пропала, разузнай, что в деревне говорят». И слились все те тропы-дороги в одну. Нет, если память напрячь, то всё по дням вспомнится. Но зачем?
Кострицкий лагерь Михась хорошо помнил. Землянки там удобные вырыли: песчаные, да с накатом сосновым, пахучим. Настоящие нары, окошко с треснутым стеклом… Угол выделили, «пионерским» обозвали. Ну, братьев Грибачей скоро к отцу отправили, остался Витька-малый, Женька осталась…
Женька была родом из Ленинграда. Отец у нее, сапер-майор, служил до войны в Пинске. Эвакуировалась в те первые дни на восток Женька с матерью, да не вышло уехать…
Как Женькина мама погибла, Михась никогда не спрашивал. Может, еще и не погибла. Война, разные случаи случаются. Михась как-то, еще в «Лесном», сильно послал сердобольную тетку Степаниду, когда его сиротой вздумала назвать. Командир Станчик мата в лагере не терпел, но тогда сделал вид, что не слышал.
Женька помогала в бригадной прачечной, отчего руки у нее вечно были красные и распухшие. Но была она веселой девчонкой и рассказывала хорошо. Говорила, у них дома, в Ленинграде, книжек два шкафа было. Витька-малый все сказку рассказать просил. Сказки были интересные, их тоже всей землянкой слушали. Особенно ту, про трех фашистов-толстяков и циркачей-подпольщиков. И другие истории Женька живо помнила: о путешествиях и капитанах, о рыцаре Черной Стрелы, о влюбленных в древней Веронской Италии. Об итальянцах Михасю было стыдно слушать, даже щеки пылали, хорошо, в полутьме не видно. А негромкий голос Женьки рассказывал певуче, и вроде чувства те вовсе не в чужой буржуйской Вероне приключились.
Женька была 31-го года рождения. Сейчас бы ей было уже тринадцать…
В декабре 3-ю Клиневскую взяли в блокаду. Сначала немцы вроде обычную гонялку задумали, но бригада вовремя не стронулась, и обложили ее плотно. С боями вышли, уходили, путая карателей, прорывались к Борисовской[33] зоне. Михась почти ничего не помнил — тифозная горячка совсем мозг спутала.
Витьку-малого оставили на каком-то хуторе, это еще помнилось. Потом скрип снега, стрельба, скрип и стрельба. Обоз уходил замерзшими болотами, белизна снега резала глаза. Полицейский батальон наседал, временами отчетливо слышались крики полицаев-украинцев, и снова строчил пулемет. Михась помнил, что лежал в санях, было тесно, солома колола щеку, кто-то так стонал, что у Поборца желудок выворачивало. Раненых все прибавлялось, Михась сползал на снег, шел, шатаясь и увязая, по чужим следам. Снег набивался в валенки, холодил пылающие ноги, потом накатывал озноб, колотило до лязга зубов. Пьяные ноги начинали уводить прочь от следов, Михась пытался вернуться к веренице саней, к бредущим людям. Голоса чудились: мамин, Марихин, жужжали взбудораженные летние пчелы и взвизгивал поросенок Васька. Откуда они в снежном лесу? В пылающей голове ненадолго светлело, Михась понимал, что стреляют, что орет у саней фельдшер Дымковский — сам раненный, безжалостно гонит и гонит околевающих лошадей и людей. Михась возвращался туда, к стонам, к скрипу снега и лошадиному запаху. Пытался найти сани, где лежала Женька. Она не стонала, но Михась узнавал тихий кашель. Но вновь накатывал жар, кони и люди становились темными пятнами, а сверкающий снег выедал глаза. Михась спрашивал пятна, где Женька, не слышал сам себя…
— …Хочешь, подарю?
Женька разглядывала пистолет: на красной ладошке «Астра» казалась тяжелой, как фрицевский «парабеллум».
— Красивый. Спасибо. Но мне, наверное, не нужно. Я же в лагере всегда. Меня защитят. Я ж всех наших с изнанки знаю — вон сколько белья перестирала, — она улыбалась. — Ты, Миша, только не попадись с пистолетом. Ты же на заданиях вон как рискуешь.
— Не попадусь…
Тогда было лето. Август. Женька улыбалась. В повязанной по-городскому косынке, вся такая… и ленинградская, и лесная.
Было жарко. Август. В голове снова путалось, и скрипел снег. Стреляли. Михась хотел кричать, не мог и искал сани.
Живой Женьку он больше не видел.
Остатки бригады пробились на север. Встретились с заставой отряда «Народный мститель», встали в старом летнем лагере. Михась смутно помнил, как валялся в жарко натопленном будане,[34] отвернувшись от костра — глаза слепило невыносимо. Незнакомая девушка насильно поила кислым. Щупал лоб злой, с перевязанной головой фельдшер…
Подняться Михась смог на третий день, пришлось на палку, как старому деду, опираться. Выбрался из будана…
Лагерная поляна, коновязь и снег в желтых пятнах. Этот вытоптанный серый снег уже не слепил. Горели костры, под кухонным навесом Степанида вместе с бабами «Мстителя» возилась с котлом. Пахнуло гречкой с разваренным мясом — желудок аж болью резануло.
— Где? — просипел Михась.
— Там, в елочках, лежат. Все, кого довезли. — Левую щеку тетка Степанида обморозила, и плакала как-то криво, чтоб слезы на темно-красное пятно щеки не текли.
Убитых и умерших довезли более трех десятков — лежали шеренгой на снегу. Хоронить уже было начали — раскопали снег, расковыряли землю. Но свободных людей было мало, да и морозило шибко — подождут мертвые, им спешить уже некуда.
Смерть и мороз из людей колоды делают. Но Михась мертвецов видел уже много. Поднимал лапник, узнавал по лицу и одежде. Женька лежала последней, лишь лапник помешал сразу по росту понять. Михась побрел разыскивать хозвзвод и просить лопату.
— Да погодь, оно ж как камень.
— Я начну. Отдельно надо.
Земля и правда едва поддавалась. Михась расковырял хвою, мелькнул почти зеленый лист суницы[35] — летом такую крупную собирали. Начав чуть в стороне от намеченной большой могилы, Михась понял, что не совладать — раньше сдохнешь. Пришли хмурые хлопцы с кайлом, матюгаясь, долбили по очереди. Михась передыхивал, съел принесенный котелок с жидкой гречкой — мяса вовсе не дали, — снова ковырял. Отдельный ровик слился с общей вырубленной ямой. Женьку втиснули рядом с рослым Ковалем. Ну, пусть. Минчанин был мужиком неплохим, вот только голову ему разрывная пуля сильно попортила.
Присыпали яму снегом и крошкой земляной. Подошел комиссар «Мстителей», начал говорить о вечной памяти, Сталинграде и неотвратимом возмездии. Михась слушать не стал, побрел лопату отдавать. Что речи говорить, если не сберегли и поправить никак не получится.
Потом был рейд на Прудки, и Михась убил своего первого. Немец попался. Школа, ихний опорный пункт, уже горела, фриц в распахнутой шинели выскочил из-за сарая, упал, тут же вскочил и побежал к забору. Михась прицелился в середину спины и бахнул — солдат послушно упал и вскакивать уже не думал. Партизан Поборец опустошил магазин винтовки в сторону конюшни — оттуда все огрызался упрямый автоматчик. Его достали гранатами хлопцы из первой роты, а Михась подошел к «своему». Немец как немец. Гарью вонял, между лопаток дырочка, крови на снегу немного. Никакого торжества, чувства «святой и праведной мести» Михась не испытывал. Сдох, туда и дорога. Лучше бы полицай попался или каратель-хохол. Или староста Ларка. Михась поднял добротную немецкую форменную кепку. Подумал — постирать бы надо, поморщился и так надел. Кепи еще хранила тепло немца. Пряча за пазуху свою клокастую древнюю шапку, Михась подумал, что это просто. Главное — прицелиться без нерва. Любой гад ляжет. Только винтовка, срань такая, шибко длинная и ствол перевешивает.
Винтовку через неделю у Поборца отобрали и снова перевели в связные. С руганью перевели. Командир бригадной разведки грозил на «губу», в смысле в яму, посадить. Михась вечную вечность бегать с записками да приказами не желал. Комсорг бригады уговаривал: ну, нету связных, блудят, путаются и попадаются, как дурные. Михась огрызался: пусть в штабе умных подберут, которые не попадаются. Но делать было нечего, «Имени Калинина» и «Семьдесят третий» здорово потрепали, связи с ними не было, пришлось в Каскевичи идти.
