Читаем без скачивания Неприкаянные - Тулепберген Каипбергенов

— Маман-бий! Бог, должно быть, подсказал вам те слова, что услышали мы сейчас. Да, к русским надо протянуть руку за помощью, не простят нам сыны и внуки забывчивости нашей. Только как пожмут русские нашу руку, если нет единства у нее?

— Не пожмут, — согласились бии.

— Да, верно, — повторил за биями Айдос. — Только объединившись, мы и защититься сможем, и пожать по-братски руку русских.

— Ханство, значит? — бросил опять, как камень, свое старое Орынбай. Правда, бросил без насмешки теперь, и не в Айдоса, а просто так, чтобы освободиться от давящей его тяжести.

— Ханство! — утвердил Айдос. — Каракалпакское ханство.

— Ойбой! — испуганно вскликнул Ещан-бий. — Трудную дорогу мы выбираем, братья. Не потерять бы коней в пути…

— Не потеряем, — успокоил его Айдос. — А потеряем, так ведь только коней. Сердце сбережем.

9

У самого озера, когда за его прибрежными камышами стал виден холм и на нем нарядные юрты Бегиса и Мыржыка, хивинец спросил Али:

— Куда ведешь нас, каракалпак?

— К месту, где душа и тело ваши будут пребывать в покое и радости.

— Ха, ты оказывается, знаешь, чем лечить недуг сердца.

Али насторожился.

— Или вы были здесь, бек?

Тихим смехом ответил хивинец. Что-то сладкое, видно, вспомнил, облизнулся вроде бы.

— Был… Здесь-то и занемог.

Еще больше насторожился Али: уж не Мыржык ли с Бегисом влили яду в сердце этого племянника хана своими жалобами на старшего бия!

— Это аул младших братьев Айдоса, — пояснил Али. — Молодой аул, юрты недавно поставили здесь, место необжитое.

Кабул добавил свое, охотничье:

— Чудное место! Птицы бегающей и плавающей не счесть. Из-под копыт коня стаей взлетают. Голыми руками брать можно.

— Голыми?! Хорошо бы, — опять засмеялся хивинец. — Веди, веди нас, каракалпак, в свое сказочное место.

Не о тех птицах, что гнездятся в камышах, говорил, Посмеиваясь, хивинец. Это и охотник Кабул понял.

— На кого любите охотиться, дорогой бек? — поинтересовался Кабул, глянув при этом лукаво на хивинца, вроде бы подбивал его на откровенность. Учуял какую-то тайну за словами бека. Веселую тайну.

— На бегающую, — ответил хивинец, хихикая.

— Охотясь и занемогли?

— Занемог… Сердце потерял. Встретил тут у колодца молодуху красоты невиданной. Звезда синего неба, нет, луна среди звезд. Что лицо, что стать! Дева роз.

— Жена Мыржыка, видно, — закивал головой одобрительно Кабул. — Все джигиты, говоря о ней, цокают языками.

— И я уподобился цокающему. Напоила коня моего и мне обещала пиалу чая, если спешусь и загляну в юрту. Заглянул бы, да торопился к Айдосу передать приглашение хана. Служение правителю, сами понимаете, первое дело, грех замешкаться в дороге.

Не зря, оказывается, тревога закралась в душу Али. Не для отдыха выбрал он аул Бегиса и Мыржыка, а для утоления своих недобрых желаний.

— Невестка нашего Айдос-бия, верно, хороша, — присоединился как бы к похвале Кабула стремянный, однако не о возвышении Кумар думал, вступая в разговор. Хотел напомнить гостю о пределе желаний, предостеречь от опасного шага. Глумление над гостеприимством степняков бог знает как отзовется в их душах.

Предостережение Али не дошло до хивинца. Может, и дошло, да не обратил он на него внимания. Ни к чему гостю были опасения стремянного и слова его грустные тоже ни к чему. Думал о своем и плел свое:

— Теперь наказ хана выполнен, могу заглянуть в юрту молодухи, выпить ту пиалу чая, что предлагала мне утром. Чай-то у нее, надеюсь, крепкий да горячий, утолит жажду страдающего. Ой, приманчива эта молодуха, не минуешь ее юрты…

Искал зла Айдосу и творил его Кабул, а такое, задуманное хивинцем, не принял. Покоробила его прихоть бека. Унижала она не одного Айдоса, унижала всех степняков и самого Кабула. Стать же против гостя явно не смел. Защититься лишь хватило решимости, остановить его, бросить на тропу камешек:

— Муж-то молодухи, наверное, дома…

Откинул хивинец камешек, не глядючи и не почувствовав тяжести.

— Сказала, нет дома, в отъезде…

— Не был, а теперь может и быть, — попытался Кабул снова подбросить под ноги гостя камешек. — На коне уехал, на коне и вернется, длинные ли дороги молодого хозяина, на закате солнца любая кончается…

— Ждала бы, так не звала пить чай… Я-то уж этих молодух знаю. Муж за порог, джигит — к порогу. Не раз такое случалось, и лицом к лицу с хозяином не сталкивался. Меня Рахим-хан так и называет — «удачливый джигит». При живом Елтузер-инахе мы с ним ладно погуляли у молодух, не один полог приподняли в темную ночь. Могли бы погулять и теперь, да ханские сапоги тяжелые, не перешагнешь в них порог запретной половины дома.

Отступил Кабул, убрал свой ничтожный камешек с тропы хивинца. Произнес невнятно и нерешительно:

— Ваши сапоги легки…

— Потому и ношу их…

Юрта Мыржыка была уже близка, кони прошли аул и стали подниматься на холм.

Холм был высоким, и хивинец задрал голову, чтобы поискать глазами хозяев юрты: гостеприимство требовало появления хозяев у входа. Красный платок Кумар, тюльпаном горящий на закатном солнце, он увидел сразу, а вот черного кураша Мыржыка не мог найти. Не было его и у входа перед пологом, ни возле хлева, ни возле загона.

— Застрял-то хозяин в пути, — взволнованно зашептал хивинец. — Если днем конь не нашел тропу к дому, ночью тем более не найдет. Примем чай из рук одинокой молодухи, — Хивинец повернулся к ехавшим сзади Кабулу и Али: — Только вы, милые, помогите мне, закройте на время глаза и заткните уши…

Плеткой вроде хлестнули Али.

— Дорогой гость, — взмолился он, — нет у нас такого обычая!

— Нет, так будет, — весело ответил хивинец. — Кто-то должен подарить степнякам новый обычай. Он придется по душе джигитам. А за услугу мы платим. Хан вознаградит вас, милые. При дворе свободна должность кусбеги, разве она не подошла бы вам, уважаемый Кабул. Думаю, подошла бы. Добрый конь да расшитый золотом халат кого не украсит…

Кабул натянул повод, и вороной его сбавил шаг, дал стремянному догнать себя. Когда поравнялись кони, Кабул перегнулся через луку седла, сказал Али:

— Понял?

Али покачал головой.

— Нет, бий.

— Глупец. Обидеть этого хивинца все равно что разворошить гнездо змей. Что добудем мы этим, кроме чаши яда? Мне не нужна она, Айдосу тоже, ему и без того хватает горечи. Может, тебе понадобилась?

— Нет, бий, не понадобилась. Однако Айдос не для того посылал меня в аул Бегиса и Мыржыка.

— А для чего? — Кабул еще ближе придвинулся к стремянному, задышал ему прямо в лицо. — Сказал-то Айдос ясно: «Пусть тело и душа гостя пребывают в покое и радости». Радость-то у хивинца одна — утеха с юными красавицами. Догадался об этом Айдос и выбрал ему место — юрту Мыржыка. Где еще в степи найдешь такую пери, как Кумар?

— Не те слова говорите, бий. Кто желает несчастья дому своего брата?

— А не большим ли несчастьем будет донос гостя хану? Застал он нас за запретным делом в юрте совета. Айдос подговаривал биев создать свое ханство. Головы-то наши полетят, и первой — голова твоего Айдоса. Такое Хива не прощает…

— А такое, что затевает гость наш, бог не простит.

— Э-э, глупец ты, глупец! — рассердился Кабул. — Не помощником бия тебе быть, а пастухом. Верно делает Айдос, что меняет тебя на Доспана.

Кабул хлестнул коня и догнал хивинца.

— Втолковали рабу, как надо относиться к желаниям господина? — спросил хивинец.

— Втолковал, — без уверенности ответил Кабул. Кони вбежали на гребень и остановились у юрты, поводя устало боками, — подъем-то был нелегок, и седоки поторапливали: гость спешил к той пиале чая, что обещала ему судьба. Не знал он еще, на чем настоян чай, и тянул нетерпеливо руку к пиале.

Прекрасная Кумар, облаченная в нарядное платье и бархатный камзол, старательно облегающий ее гибкое и стройное тело, не подошла — подлетела ласковой птицей к коню хивинца и взяла в руки повод.

— Сноха, не вернулся ли Мыржык? — обеспокоенно спросил Али.

— Не вернулся… Если гость из священной Хивы сочтет достойным для себя внимание и заботу хозяйки, я буду бесконечно рада сделать отдых его приятным. Слезайте с коня, дорогой бек.

«Чертовка! — досадливо подумал Али. — В самом деле она заинтересована в этом ханском племяннике. Как повернешь теперь его иноходца прочь от юрты Мыржыка? Он уже слезает с коня».

— Придется и нам спешиться, — произнес Кабул, насмешливо поглядывая на Али. — Судьба, видно, переночевать в этом ауле. Грех переступать порог юрты в отсутствие хозяина, ну да что поделаешь, когда сердце наше не вольно поступать так, как написано в шариате…

Кабул и Али спешились и вслед за хивинцем прошли в юрту.