Читаем без скачивания Ночные рассказы - Питер Хёг

ты должен сказать,

что надо простить тех,

кто не стремится в царство Аллаха.

Аллах один

в полной мере вознаградит

людские деяния.

Якоб медленно поднялся на ноги, потянулся и прислонился к натянутому канату. Лунный свет лился на него сквозь паутину такелажа, создавая фантастический костюм арлекина на его плечах. Молодые люди задумчиво смотрели в ночь, не обменявшись более ни словом, но мысли их свернули на одну дорогу и пошли рядом, и они подумали о том, что их общая история теперь имеет два возможных окончания. В эту минуту ещё нельзя было сказать, останутся ли они ждать дальнейших событий, или же отчалят, поднимут парус и направят своё упрямство вниз по реке, и дальше, в море.

Суд над председателем Верховного суда Игнатио Ланстадом Раскером

Чтобы понять европейскую историю XIX и XX веков, следует обратить свой взгляд на чиновничество. На его загадочное, монотонно настойчивое прилежание, его способность к самоотречению, его глубоко запрятанную и вместе с тем бросающуюся в глаза чувствительность.

Планировать — это значит создавать напряжение. Претворять план в жизнь — значит поддерживать это напряжение. В европейской истории именно чиновничество довело искусство планирования до совершенства. И вместе с тем — искусство создавать и безропотно выносить напряжение.

Сейсмология — это наука о землетрясениях, вызванных напряжениями под поверхностью Земли. Исследование любви — это сейсмология личности и человеческого сообщества. Поэтому когда мир или семья пытаются разглядеть очертания своего будущего, все взоры обращаются на личную жизнь своих детей.

Чтобы стать братом ближнему своему, необходимо сдерживать свою потребность в любви. Чтобы стать гражданином, надо сдерживать её и направлять в определённое русло. Тот, кто сможет посвятить всю свою жизнь этой чувственно-инженерной работе, сможет стать великим чиновником. Того, кто не в состоянии сдерживать свою потребность в любви и не может посвятить этому свою жизнь, ждёт трагический конец. Или судьба художника. Или что-то третье, непредсказуемое.

19 марта 1929 года Томас Ланстад Раскер венчался с Шарлоттой Рёмер в церкви Хольмен в Копенгагене.

Вечером того же дня новобрачные, каждый из своего высокого окна гостиной в квартире отца Томаса, выходящей на канал Фредериксхольм, смотрели, как над столицей заходит солнце. У третьего окна стояла мать Томаса, Элине Ланстад Раскер.

Весь день было пасмурно, теперь же солнечные лучи осветили тучи, и густая золотистая пелена опустилась на церковь Слотскиркен, королевские конюшни и Верховный суд, а в вышине, над церковью, армией и администрацией, небо стало густо-синим.

Элине смотрела на прояснившееся небо, и ей казалось, что она видит длинную вереницу других закатов, и в её сердце прожитые годы слились в один миг счастья, грусти, бурного напряжения и осознания того, что приближается ночь. Она взглянула на сына и невестку, пытаясь отгадать их мысли, и, как уже не раз бывало, задумалась о том, как мало родители знают о своих детях и как плохо человек вообще понимает то, в создании чего он сам принимал участие.

Потом дверь позади них открылась, и в комнате появился Гектор Ланстад Раскер.

Адвокат Верховного суда никогда не остаётся в одиночестве. Куда бы он ни пошёл, за ним повсюду будут следовать тени людей, которых уже нет в живых, но деяния которых остались в памяти датского общества. В восьми поколениях семейство Ланстадов Раскеров — в университетах, министерствах и судах — составляло хребет датской правовой системы, и энергия, поставленная членами семьи на службу справедливости, постепенно накапливалась, передаваясь от отца к сыну как естественная обязанность. К тому, что таким образом было получено в дар, Гектор Ланстад Раскер приложил свой стремительный карьерный взлёт, докторскую диссертацию, победы в Академическом боксёрском клубе, путешествия, знание иностранных языков и членство в различных правлениях, и его собственные заслуги и заслуги других людей сконцентрировались, образовав ореол магнетической силы, окружавший его внушительную фигуру. Эта сила, по-видимому, не покидала его никогда, и сейчас она тоже была при нём. Закрыв обитую кожей двойную внутреннюю дверь и сделав знак трём стоявшим перед ним членам семьи, что им следует занять места вокруг низкого круглого стола, он во всех отношениях закрылся от внешнего мира. Позднее, тем же вечером, огромная квартира наполнится гостями, затем музыкой, но в этот час для четырёх человек существовали только они одни.

В церкви адвокат был в мундире Верховного суда, военный покрой которого, шпага и орден Большого Креста на левой стороне груди подчёркивали его тренированную фигуру и врождённое достоинство. Теперь он переоделся в тёмный элегантный костюм, но ни в одном из обличий, подумала Элине, она его на самом деле не знает.

Её брак со стоящим сейчас перед ней человеком продолжался один год. Незадолго до рождения Томаса он развёлся с ней и переселил её из своей квартиры в другую, на набережной Гамель Стран. Каждый день с тех пор она видела его окна, которые смотрели с побелённого фасада прямо перед собой, словно незрячие, тёмные глазницы на бледном лице, и каждое воскресенье после обеда они с Томасом, пройдя несколько сотен метров вдоль каналов, подходили к тяжёлым воротам и в той комнате, где сейчас накрывали стол для гостей, пили шоколад с Гектором Ланстадом Раскером, который сдержанно, но вежливо беседовал с бывшей супругой, в то время как Томас в матросском костюмчике сидел на краешке стула, посасывая серебряный свисток и глядя на человека, который приходился ему отцом.

Но так велика была исходящая от Гектора Ланстада Раскера сила, так сильно было чувство собственного достоинства, исходящее от Элине, и так скудна полученная от них информация, что расторжение их брака обсуждалось лишь в очень узких кругах и с крайней осторожностью, а им самим никогда не задавали вопросов. Однажды один из мужчин, которые проходили потом через жизнь Элине, страстно и отчаянно пытаясь завладеть всеми отдалёнными уголками её мира и водрузить там свой флаг, потребовал объяснений. Тогда она подошла к окну и посмотрела на воду канала.

— Говорят, — ответила она, — что в ледниковый период против всех законов природы некоторым крупным кошачьим удалось выжить во льдах. Вот таким я и вижу его. Большим саблезубым тигром.

— То есть достойной восхищения и трагической личностью, — с горечью констатировал стоящий за её спиной мужчина.

— Нет, — сказала Элине, — существом, у которого всегда мёрзнут ноги.

Больше она о нём не говорила. Томас никогда не задавал ей вопросов, но когда она посчитала, что он достаточно вырос, чтобы проявить любопытство, то сказала ему: «Твой отец всё тебе объяснит. Он адвокат. Он умеет излагать факты».

В то мгновение, когда Гектор Ланстад Раскер закрыл за собой дверь и повернулся к ним, сделав им знак, что следует сесть, она поняла, что сейчас — спустя двадцать лет — время для его выступления настало. «Судебное заседание открывается», — сказала она про себя.

Адвокат Верховного суда поднял правую руку, и все увидели, что он принёс с собой длинный нож для разделки мяса. Глядя на полные ожидания лица, он улыбнулся словно чему-то забавному, неизвестному другим, и подошёл к столу. На полированной поверхности стояла чёрная, запылённая, с коротким горлышком бутылка.

— Это, — сказал он, — выдержанный портвейн, «Киту ду Новал», урожая года твоего рождения, Томас. Для меня благородство вина состоит в первую очередь не в воздействии алкоголя, не в его вкусе и цвете и даже не в его цене. Для меня ценность такой бутылки состоит в том, что она способна вобрать в себя, а затем высвободить воспоминания. Столько лет это вино выдерживалось, сохраняя и усиливая некую мимолётную, но глубокую правду о своём рождении. Поймите меня правильно. И для меня опьянение — это божий дар нам, людям, помогающий обрести ясность зрения, и я тоже узнал, что такое настоящий красный цвет, глядя на свечу сквозь стакан бургундского. Но в первую очередь вино должно заставлять обращаться в прошлое, к тому году, когда был собран урожай.

Точно так же обстоит дело с этой бутылкой. Она предлагает нам ответы на многие вопросы, а задаёт нам, для начала, лишь один: как её открыть? Ведь это вино, требующее деликатного обращения, разлитое в бутылки после нескольких лет выдержки в бочке. В бутылке образовался осадок, не имеющий никакой ценности сгусток, горькая пыль из виноградной кожуры, косточек и веточек, остатки той химической бури, которая отбушевала в этой бутылке, чтобы сегодня она смогла помочь нам очень отчётливо всё вспомнить.

Вы скажете, я мог бы воспользоваться штопором. Но для этого мне бы пришлось сначала распечатать бутылку, а затем проделать целый ряд других выводящих её из состояния покоя действий, мне пришлось бы брать её в руки, а ведь подумайте, она простояла неподвижно на этом столе три дня, с тем чтобы вино могло полностью отстояться. Воспользовавшись штопором, я неизбежно поднял бы со дна осадок.