Читаем без скачивания Опытный кролик - Дмитрий Полковников

Даже боец на гауптвахте постоянно чувствовал заботу государства и исправлялся, как мог. Арестованные не работали и не чистили зубной щеткой нужник. Хлорка для обработки санитарных мест.

Лежи на коечке спокойно и осознавай, а если надоело, то сыграй с таким же страдальцами в шахматы, шашки, или послушай радио. Настольные игры, кроме карт, гуманно предусматривал действующий Полевой устав.

Суворов служил строго по законам — был справедлив и не отдалял себя от бойцов. Они дружески подтрунивали друг над другом, смеялись и хлопали рукой по плечу.

В чуждой буржуазным традициям армии командиры и бойцы могли вместе, за одним столом, поднять стопку за руководителей и гегемон-пролетариат. Не случайно, бдительный особый отдел, немедленно выдвинул на освободившее место кандидатуру Владимира [60].

Как оказалось впоследствии, предшественник не унывал, а решил бороться до конца. Через полтора года, он восстановился в армии и накатал лютую и приходящуюся весьма ко времени жалобу. Клеветники давно вылетели из войск, зато органы их нашли, а суд примерно покарал. Много таких дел оказалось даже на страницах газеты «Правда» [61].

А Владимир, чуть освоив должность, служил хорошо. Рота добилась неплохих показателей в политучебе и хорошо смотрелась на строевых занятиях. Неплохо стреляла из пулеметов, с дружным «ура», выставив винтовки перед собой, ходила в лобовую атаку на позиции условного врага, вызывая скупую слезу у сохранившихся немногочисленных героев гражданской войны, продолжавших служить в укрепрайоне. Так, когда-то у Царицына, они брали на штык буржуев.

Новый ротный был на хорошем счету у командования. Не хуже других читал карту, знал на память инструкции и наставления. Еще Суворов стал настоящей находкой, если предстояло кому-то заранее поручить выступить на собрании, возглавить субботний поход красноармейцев в баню или последить за порядком в кино.

С боевой подготовкой дела обстояли, как у всех. Выполнения составленных планов никто особо не требовал, обращая внимание на более важные дела. Рота постепенно обживалась на новом месте, постоянно что-то караулила, разгружала или строила. Но главное — всемерно помогала крепить Советскую власть в бывшей панской Польше. Когда в банно-прачечный день чисто вымытые бойцы со свертками белья и березовыми вениками подмышками шли по Бресту в строю и с песней, пособники недобитых классовых врагов, словно тараканы разбегались по углам.

Жаль, красноармейцев в укрепрайоне становилось все меньше, особенно после осенней демобилизации в прошлом году.

Пополнение на границу слать не спешили, Брестский укрепрайон находился в стадии строительства.

Однако Суворов постоянно чего-то опасался. Любой из сослуживцев мог внезапно оказаться убийцей, диверсантом или типовым вредителем [62].

Так внушалось на собраниях, предупреждая, что нельзя доверять никому, кроме нашей партии. Все по сути и верно — враги неожиданно объявлялись в разных местах. В мае 41-го, очередной змеиный выползок сбежал к немцам вместе с планами Осовецкого укрепрайона [63]. Почему органы его проворонили?

Постепенно, Суворов выработал свою линию поведения. Обладая природной крестьянской сметкой Владимир мудро решил пересидеть смутное время, колеблясь в унисон с генеральной линией.

Не выделяться! Не высовываться! Никаких лишних движений! И постоянно проявлять бдительность. Он никогда не стыдился писать, куда считал нужным, о собственных подозрениях.

Вот только не надо считать Суворова «стукачом»! Он честно ставил свою фамилию под каждым письмом, разоблачавшим измену или вскрывавшим недостатки. Анонимки — это удел подлецов и классовых врагов Советской власти. Коммунист, вскрывая факты, просто обязан быть честным [64].

Выступал Суворов на собраниях исключительно по бумажке, заранее согласованной с политотделом. Но не надо думать о Владимире плохо, люди всегда знали, что для карьеры очень важно, правильно подбирать слова, а во времена Панова, и спортивный инвентарь. Недолго поиграв в бадминтон, вновь достали кимоно из шкафа, а потом президент поймал щуку.

Старший лейтенант не решался обсуждать и прочитанные книги. Очень опасно сейчас разделять чье-то мнение. Где те наивные, восхищавшиеся трудами предателя Свечина? Уволены, неразумные! А притаившаяся в самом сердце армии белогвардейская гнида, ставившая для развлечения солдат на бруствер, наконец-то получила по заслугам [65].

Но, с назначением наркомом Тимошенко, в армии начали происходить странные перемены. Дисциплинарный устав ввел почти старорежимные порядки. Пополняя дисциплинарные батальоны, исчезли «любители» отдохнуть на гауптвахте [66]. И в настольные игры там больше не играли. Особые отделы отобрали у НКВД и подчинили наркомату. А как возмущались политруки, низведенные особым приказом до уровня заместителей командиров по политчасти!

Лозунгом «учить войска только тому, что нужно на войне» не свелся к очередной газетной кампании. Строгие проверяющие беспощадно наказывали командиров, которые в чем-то недовыполняли жесткие требования.

Новые веяния заставили задуматься о своей судьбе и продолжении карьере. Через полгода предстояло менять три «кубаря» старшего лейтенанта на новенькую «шпалу» в петлицах, но свободной капитанской, а лучше майорской должности, в укрепрайоне нет.

Уезжать из Бреста не хотелось. Семейство Суворовых прекрасно обжилось, а в дом постепенно приходил достаток. Кроме того, имел Владимир еще один серьезный довесок к жалованью: жена покупала у местных дефицитные, в глубине страны, вещи, и за хорошую цену сбывала их в комиссионных магазинах Минска. Не стоило и дальше выпускать из рук удачу.

Предложенное место начальника штаба показалось Владимиру разумным компромиссом для дальнейшего продвижения по карьерной лестнице.

Первое впечатление о новом начальнике сложилось хорошее.

У такого и поучиться не грех, глядишь, вместе с ним он и выше поднимется. Да и не вечен сам капитан.

Нет-нет, подсиживать Ненашева старший лейтенант Суворов не собирался, он прикидывал шансы, рассчитывая на случай. Вокруг творилась такая чехарда с кадрами, что иной человек и месяца в должности не служил, как его переводили на другое место. Единственное, что смущало Владимира до зависти, какая-то внутренняя независимость комбата. Это сразу вызвало мысль о неком покровителе капитана где-то очень высоко.

«Странный человек, этот Ненашев», подумал Алексей Иволгин.

Почему он именно так себя повел, говоря с нами, будто с малыми детьми. Неужели, нельзя более серьезно?

Читал бы его мысли Панов, обязательно сказал — «нельзя».

Алексею сейчас тяжело, зато, несмотря на невоенный внешний вид, он имел громадное преимущество перед Суворовым.

Там, где Иволгин учился, давно читали курс педагогики, ставший обязательным в военных вузах осенью сорок шестого года. В теории воспитания Алексей соображал, но последние полгода не находил в работе ни удовлетворения, ни душевного равновесия.

Как высох питавший его родник. Еще в июле 39-го, вместе с бойцами, он искренне хотел стереть с лица земли фашистскую гадину. А в августе пришлось способствовать небывалому расцвету дружбы советского и германского народа, загнанной в тупик стараниями неведомых врагов [67].

Как же так, ведь еще недавно в испанском небе отважно бились с германским легионом «Кондор» советские летчики-добровольцы. Немного времени прошло и с тех пор, когда Иволгин ходил на митинги, где сам клеймил и искренне желал смерти шайке предателей и убийц, продававших Родину генералам рейхсвера. Да и о вечной подлости Гитлера известно каждому.

Теперь газеты словно забыли о фашизме, а на им лекции разъяснили: западные державы отказались вести с СССР переговоры как равный с равными. Они хотели чтобы Советский Союз воевал за интересы империалистов, но мудрый товарищ Сталин разгадал хитрую игру. Путем молниеносного заключения договора с Германией созданы условия для мира и дальнейшего строительства социализм.

Затем случился победоносный польский поход, где Красную Армию встречали цветами, а если стреляли, то из кустов. Иволгин радовался грандиозным событиям и долго рассказывал бойцам, как угнетают и ополячивают паны белорусский народ, как тяжело и мрачно жить рабочим в капиталистической Польше.

Но просил красноармейцев не рассказывать о колхозах и полном отсутствии в СССР частной торговли. Указание дал политотдел — мол, не надо отталкивать от себя мелкобуржуазный элемент.

О! Какое это было время!

Каждый боец шел у местных за профессора, и его жадно слушали все: рабочие, крестьяне, интеллигенты. И совсем неважно, что он рассказывал! Главное, это был советский человек, из справедливой и счастливой жизни в Советской стране.