К моменту прибытия пожарных машин к парадному входу многим людям уже удалось пройти через полицейский кордон и напряжение несколько уменьшилось. Было холодно, газ, должно быть, тоже отключили, так как не горел ни один фонарь на улице. Свет исходил только от фонариков полицейских и от пламени пожара. Уна вздохнула с облегчением.
— Поехали в Брикстон, — сказала она. — Неудача в одном месте может обернуться удачей в другом, мой дорогой Себастьян.
Он посмотрел на нее, в его глазах было одновременно выражение и сострадания и угрозы.
— Особенно не рассчитывай на Брикстон, Уна. Скорее всего, закроют все концертные залы. — Он уже пожалел, что показал свое раздражение. — Извини. — Он снял с себя пальто и набросил ей на плечи поверх мужского костюма, который был на ней.
Приехали еще пять пожарных машин, к тому моменту полиция пропустила уже большое количество людей через заграждение. Ощущение, что за ней наблюдают, заставило Уну оглянуться на здание театра. Она увидела молодого человека, прислонившегося к дверному косяку, который смотрел на все происходящее с видом хозяина, поджидающего появления своей любовницы-хористки. На нем был фрак свободного покроя темно-желтого цвета, что говорило о его хорошем вкусе. Рукава и манжеты были отделаны тесьмой коричневого цвета. Котелок с небольшими полями был того же цвета, что и фрак, а галстук — светло-коричневый. Его узкие горчичного цвета брюки в мелкую клетку кому-то могли бы показаться чересчур вульгарными. В левой руке он держал палку с золотым набалдашником и пустой портсигар в правой. На среднем пальце его правой руки была огромных размеров золотая печатка. Он, казалось, не подозревал о том, что творилось вокруг, или просто не обращал внимания.
Уна Перссон с интересом посмотрела на него. Волосы у него были до плеч, мягкие и прямые, эта прическа была модной несколько лет назад. На его длинном худом лице было выражение то ли радости, то ли удовлетворения, а может удивления. Глаза у него были большие и темные, посаженные так глубоко, что в них ничего нельзя было прочитать. Неожиданно он кивнул ей, сделал шаг в сторону и шагнул в горящее здание театра. Импульсивно она чуть было не последовала за ним. Очинек положил ей руку на плечо.
— Не волнуйся, — сказал он, — скоро все кончится.
Она снова взглянула на дверь — огонь осветил театр изнутри. Она еще раз увидела освещенный пламенем силуэт молодого человека, прежде чем он окончательно исчез из виду. Явно не колеблясь, он шагнул в самый очаг пожара.
— Он погибнет! — воскликнула Уна.
С тревогой в голосе Очинек спросил:
— Уна, с тобой все в порядке?
Соблазнители
Миссис Корнелиус набросила на плечи розовую горжетку из перьев, ее огромных размеров грудь украшали искусственные белые и зеленые цветы. Глядя на свое отражение в зеркале и подмигнув ему, она провела потной рукой по нарумяненной щеке и решила, что выглядит лет на тридцать, не больше.
— Помоги мне прикрепить вот это.
Убогий на вид подросток лет пятнадцати вытер нос рукавом потрепанной куртки и подошел к шифоньеру из красного дерева, выполненному в стиле григорианской эпохи, взял лежавшую на нем шляпу из розовой кисеи, которую украшали искусственные розы, пионы, грозди винограда и перья фазана. Держа шляпку обеими руками, он подошел к засиженному мухами зеркалу с позолоченной рамой.
— Подай заколки, сынок, — сказала она ворчливо, надевая шляпку с таким видом, как будто это была корона королевы Англии.
Он взял три заколки в форме бабочек, покрытые эмалью голубого, красного и золотистого цветов, и протянул их ей с таким же безучастным видом, с каким медсестра протягивает инструменты врачу. Одну за другой она взяла их с его плоской грязной ладони и приколола к шляпе, чуть не к голове, с ловкостью фокусника.
— Класс! — Она была удовлетворена. Она слегка сдвинула шляпку вправо. Воткнула в нее перо фазана.
— Мне остаться дома сегодня вечером? — спросил подросток. Его речь ни в коей мере не свидетельствовала о том, что он получил хоть какое-нибудь образование, но в то же время она, несомненно, отличалась от речи женщины. — Или нет?
— Побудь лучше у Сэмми, дорогой. Я думаю, сегодня вечером у меня будут гости. — Она улыбнулась довольная и, подбоченясь, посмотрела на свою утянутую корсетом фигуру. — Ты потрясающе выглядишь сегодня, дорогуша. — Она немного подобрала светло-зеленое платье и повернулась кругом. Стали видны бледно-зеленые кожаные туфли того же Цвета. — Неплохо. Неплохо.
Мальчик засунул руки в карманы и с важным и серьезным видом принялся расхаживать по забитой мебелью грязной спальне, насвистывая «Я — Гилберт, я — Филберт, я самый большой щеголь на свете». Затем он вышел в небольшую гостиную, в которой горели газовые лампы. Плохо освещенная гостиная, заставленная мебелью из красного дерева, имела мещанский вид. Мальчик открыл входную дверь, раскинул руки и побежал вниз по непокрытой коврами лестнице, издавая пронзительный воющий звук, представляя себя военным самолетом, выходящим из «мертвой петли» прямо на своих врагов. С воем он выскочил на Бленхейский перекресток, и его чуть не сбил автофургон булочника, который накричал на парня, когда тот, пыхтя, проходил мимо.
Смеркалось. На углу грязной улицы, в том месте, где она переходила в Лэдброук-Гроув, рядом с недавно выстроенным женским монастырем Святой Клары, под столбом с не горящей лампой собралась группка уличных мальчишек. Они тотчас же заметили его. Закричали ему вслед, насмехаясь над ним, но он к этому давно привык. Он развернулся и пошел в противоположную сторону, притворяясь, что не заметил их. Он направился к Кенсинтон Парк-Роуд, на углу которой находилась пирожковая Сэмми. Глядя на то, как Сэмми относится к мальчику, некоторые предполагали, что он вполне мог бы быть ему отцом. Он позволял мальчику стрелять крыс у себя в подвале. У Сэмми был пистолет 22 калибра для этой цели. Но если у матери мальчика пытались выяснить, кто его отец, она всегда заявляла, что этой чести удостоился принц Уэльса.
Из магазинчика плыл вкусный запах жира. Пар клубами шел от входной двери и от лотка, стоявшего под окном на тротуаре. На нем стояли эмалированные подносы с пирожками, сосисками, беконом, печенкой, сэйвлойской колбасой и картофелем, плавающим в золотистом жире. У плиты за деревянным прилавком стоял пышущий жаром, засаленный Сэмми. Все свое внимание он и его помощник сосредоточили на сковородках с длинными ручками, на каждой из которых готовилась разная еда. Магазинчик только что открылся для вечерних посетителей; единственным покупателем была чем-то напуганная миссис Фитцджеральд, жившая за углом, на Портобелло-роуд, она пришла за обедом для мужа. Платок закрывал почти все ее лицо, но Сэмми заметил то, что она так тщательно пыталась скрыть.
