Главной достопримечательностью ресторана был громадный, во всю стену, аквариум, где плавали настоящие экзотические рыбы, а вечером во время шоу туда ныряли три почти обнаженные блондинки и совершали различные подводные эволюции.
Еще один небольшой аквариум был оборудован посредине зала. Там на дне лежали, шевелясь, большие живые серо-зеленые раки и лангусты; клешни у всех были перетянуты белыми лентами лейкопластыря, чтобы они с голодухи не покалечили друг друга. Посетители подходили к этому аквариуму и заказывали «блюдо из морепродуктов». Официанты специальным сачком вылавливали жертву, на которую указал клиент, и отправляли на кухню.
Первое время Коля с разрешения Нины приходил к ней в ресторан, садился за дальний столик, Зиночка-младшая ставила перед ним в графинчике 100 граммов ликера «Малибу» и какую-нибудь мелочь закусить. Коля отпивал по полглотка в час, смотрел аквашоу, слушал оркестр, отходил душой, наблюдая за нравами военных и гражданских, втайне гордился Ниной, которая после курсов очень изменилась. Она похорошела, поправилась («будто полуспущенную шину подкачали», выразился про себя Коля), стала делать макияж. Один раз Коля сам слышал, как Нина на английском языке говорила с каким-то смуглым человеком в военной форме. Коля понял только «плиз» и «сенкью», т. е. то, что говорил азиат, а Нина говорила непонятными словами много и даже как-то по-иностранному смеялась (что Коле не понравилось). Автандил был доволен ее работой, вскоре купил ей двухкомнатную квартиру, и Коля, однажды придя с работы домой, увидел, что во второй комнате, поменьше, поставлена новая кровать. Он понял — для него. Нина вернулась с работы в час ночи. Зашла на кухню, где томился Коля. Он поднял глаза. У Нины была новая прическа — высокие, начесом, волосы, схваченные лентой.
— Вот что, Коль, — сказала Нина холодно. — Что хочешь думай, только твои приходы ко мне на работу… в общем, это надо прекратить. — Она посмотрела на него с жалостью. — Раньше было можно, сейчас — нельзя. И хозяину не нравится… так что и вообще.
Коля думал, что все происходит во сне. Но это был не сон.
— А как же, к примеру… я один, весь вечер, ты ж в час-два приходишь… И при чем тут Автандил? Я ж всегда по счету плачу.
— Это неважно. Ты занимаешь отдельный столик, а там еще три посадочных места.
— Я могу и в раздаточной…
— Ну, не хочу я, — сказала Нина.
— Почему?
— Не хочу, и все. — Она уже говорила жестче. — И вообще вот что, Коля… Перейдешь в другую комнату.
Это была тягостная ночь в Колиной жизни. Он лежал на новой неудобной кровати, смотрел, как по потолку ползут, скрещиваясь, отсветы от фар ночных авто, думал о своей жизни, и жить ему не хотелось. Голое окно без занавесок наводило на мысль о больнице, о палате в сумасшедшем Доме. Тем более что разросшийся сад за окном издавал под порывами ветра тревожные и пугающие шумы.
Коля слышал, как Нина, повозившись на кухне, зашла в большую комнату и закрылась на ключ изнутри.
Все его мысли так или иначе приходили к одному — Хуссейна надо водворить на прежнее место. Любой ценой. Правда, Коля как-то не додумывал до конца, что, собственно говоря, ничего хорошего в его жизни не было, когда Хуссейн находился при нем, наоборот, были одни терзания, но теперь Коля страдал в состоянии отсутствия своего беглеца, поэтому нынешнее положение заслонило для него прежнее, еще более, на самом деле, мучительное…
Две прошлые его попытки выйти на беглеца пресекли телохранители. Один раз Колю перехватили возле проходной ликерного производства, куда Кичхоков приезжал с инспекторской проверкой, а второй раз Коля пытался столкнуться с Хуссейном в московском офисе его фирмы, когда под видом плановой санобработки помещения в конце прошлой недели разбрасывал по углам ядохимикаты. Ядохимикаты-то он разбросал где надо, но Уд, как назло, в эти дни летал с Лапиковым в Калифорнию-При Коле кто-то сказал, что босс строит в Америке на берегу океана ранчо.
Тут как-то смотрел он до часу ночи телевизор на кухне (у него уж сделалась привычка ложиться спать только после прихода Нины домой, и вместо прежнего сиденья в ресторане он теперь сидел перед телевизором), и в ночных «Новостях» был сюжет о том, что в Москве ожидается какой-то балетный конкурс, показывали худую женщину с небольшой головкой, половину которой занимали глаза. Она что-то говорила про балет, потом благодарила Министерство культуры и спонсоров. Коля обомлел: в кадре показали каннcких-то иностранцев, министра, а потом среди них он увидел своего Хуссейна. Этот аферист, оказывается, тоже был спонсором. Коля чуть не упал со стула, увидев своего плешивого подонка и самозванца.
Глава VI
Кто бы не был достоин жалости,
если б можно было всё знать о всех?
Сент-Бёв1
Коля видел в теленовостях репортаж с пресс-конференции о предстоящем международном балетном конкурсе «Алиса». Но то, что бывает потом, после пресс-конференций, телевидение обычно не показывает. Журналисты налетают на свой фуршет, а устроители мероприятия, официальные лица, спонсоры проходят в отдельный банкетный зал. Стол там уже был накрыт. На десять — двенадцать гостей приходилось восемь — девять официантов. Это был тот зальчик в «Метрополе», стены которого отделаны черным мореным дубом.
Вскоре к застолью присоединилась сама примадонна, ее немного задержали дотошные телевизионщики. Уд заметил, что официанты никого за столом не выделяют, чего не скажешь об устроителях конкурса. Уд безошибочно вычислил, что внимание к персонам спонсоров распределялось в точной зависимости от суммы взноса и рейтинга фирмы. Особенно все вились возле двух — какого-то азиата, который представлял «Сунгсам», а другой был наш, рыжий, весь в веснушках, босс финансово-нефтяной группы «Ойл».
Личный переводчик Уда так и не был профессионально востребован. Уд не обижался, он делал выводы. Он заносил их в свой компьютер, туда, в те отделы мозга, которые заведуют у нас грустными житейскими открытиями и запоздалыми прозрениями. Руки в белых перчатках что-то из-за спины ставили перед ним, убирали нетронутым, ставили что-то еще, над столом стоял гул неровной плотности (концентрированный возле азиата и рыжего миллиардера и разреженный, пустоватый близ всех остальных, даже возле министра культуры, сам же Уд был как бы в информационно-эмоциональном вакууме). К нему никто не обратился ни с одной репликой, ни с одним вопросом, поэтому переводчик безостановочно ел и пил. «Этот обжора-толмач мог бы ради проформы дать мне знать, о чем у них болтовня», — подумал Уд, но себе же и ответил, что это глупо, непереводимо да и незачем. Пользуясь праздностью, персональный переводчик Уда перебрал и вскоре, одеревенев лицом, умом, глазами и фигурой, упорно, непоколебимо замолчал на всех своих пяти или шести языках.
Один раз взгляд Уда пересекся со случайным взглядом примадонны, но ее взгляд никак не зацепился с его взглядом, прошел не то вскользь, не то сквозь, никак не отразившись на лице… «Если б она забыла, кто я такой, она б отреагировала поощрительной улыбкой, — думал Уд, занося свои наблюдения в компьютер. — Но она именно знала, кто я, и предпочла не заметить…» Какими жалкими, провинциальными вдруг показались ему собственные презентации напитков, все эти Дома актеров с высокомерными подхалимами, все эти винно-цементные хлопоты о поставках сырья и сбыте продукции. «Посмотри на этого корейца. Или лучше на этого рыжего нефтяного магната. Его качалки по всей Сибири качают ему его вес, его престиж… а чем занимаешься ты, Кичхоков?» Он вперил взгляд в жевавшего рыжего миллиардера и, вставая, закончил про себя: И у меня будут акции, недвижимость. И у меня будет власть. Как Юджин говорил? — «самой большой афродицией, босс, обладает власть». Уд поднялся со своего места и вышел из зала.
2
— Куда, босс? — спросил Лапиков, когда Уд вошел в салон лимузина.
До свидания с Афродитой оставалась еще бездна времени. Уд рассеянно молчал.
— Вы просили напомнить про звонок в Душанбе, насчет цен за декалитр…
— К черту Душанбе, Лапиков. К черту тару, декалитры и прочее.
— Понятно, босс.
Уд посмотрел на слугу.
— Опять ты заладил свое «понятно, босс», «слушаюсь, босс». Ты же знаешь, что мне это не нравится. А твоя работа — избавлять меня от всего, что мне может не нравиться. Избавлять меня от отрицательных эмоций — твоя работа, Лапиков.
Лапиков вышколенно молчал. Глаза Уда неслужебно потеплели.
— Ты видел, Лапиков, как собака ведет себя, вылезая из воды?
— Собака? Из воды?
— Да.
— Ну… ну, она, в общем, встряхивается.
— Совершенно верно, молодец, она встряхивается всем телом. Начиная от морды и кончая кончиком хвоста. Она вся как будто в граде брызг, не так ли? И когда она застывает, она становится почти сухой. — Уд сделал маленькую паузу. — Вот так и я буду встряхиваться всем телом, и в меня, Лапиков, больше никогда не будут проникать отрицательные эмоции. А? Как в собаку, Лапиков, которая вылезает из воды!!
