Читаем без скачивания Король и Император - Джон Холм

Ханд кивнул и продолжил:

– Я думаю, что с матерью Свандис у него даже могло быть что-то вроде любви. Как бы то ни было, эта женщина зачала от него дочь и дожила до родов. Хотя вскоре после них она умерла – ведь Ивар становился все более жестоким. Ивар очень дорожил дочерью, возможно из-за ее матери, а возможно потому, что она была живым доказательством его мужских способностей. Он взял ее с собой в Великий поход на Англию. Но после переполоха под Бредриксвордом все Рагнарссоны отослали своих женщин, настоящих женщин, а не наложниц, назад в безопасный Бретраборг. Но, Шеф, ты должен понять следующее, это я тебе скажу как лекарь, – Ханд взялся за амулет-яблоко, чтобы засвидетельствовать свою серьезность. – Эту девушку три раза пугали до смерти. Во-первых, в Бредриксворде. Большинство женщин из той палатки убили, это ты знаешь. Годиву ты вытащил, а Свандис схватила оружие и затаилась между растяжек, где воинам нелегко было ее найти. Всех остальных зарезали люди, настолько ослепленные яростью, что уже ничего не разбирали. Утром она собирала тела. Второй раз в Бретраборге, когда ты взял его штурмом. Она тогда жила как принцесса, любая ее прихоть выполнялась. И вдруг повсюду опять кровь и огонь, и после этого ей пришлось бродяжничать. Никто бы не принял дочь Рагнарссона. А достань она золото, любой бы его отнял. Все ее родственники были мертвы. Чем, по-твоему, она жила? Ко времени, когда добралась до меня, она прошла через много рук. Словно монахиня, которую захватили викинги и передают от костра к костру.

– А в третий раз? – спросил Шеф.

– Когда погибла ее мать. Кто знает, что там произошло? И кто знает, что увидел или услышал ребенок?

– Сейчас она твоя наложница? – осведомился Шеф, пытаясь прийти к какому-то решению.

Ханд только рукой махнул.

– Я же тебе пытаюсь втолковать, безмозглый ты засранец, что из всех женщин эта в последнюю очередь мечтает быть чьей-то любовницей. В ее мире для женщины лечь с мужчиной – все равно что быть медленно выпотрошенной, и делается это исключительно ради еды или ради денег.

Шеф откинулся на скамье. Хотя лица его в неосвещенном твиндеке было не различить, он слабо улыбался. Ханд разговаривал с ним совсем как в те времена, когда оба они были мальчишками, сын трэля и незаконнорожденный. С другой стороны, какое-то возбуждение шевельнулось внутри него при мысли, что появившаяся женщина не была любовницей Ханда. Дочь Рагнарссона, размышлял он. Сейчас, когда ее отец и дядья с кузенами, к счастью, мертвы, это может оказаться не так уж плохо – взять и породниться с Рагнарссонами. Ведь, несмотря на ненависть, все признавали, что они были потомками богов и героев. Змеиный Глаз заявлял, что в его жилах течет кровь Вьолси и Сигурда, убийцы Фафнира. Нет сомнений, что датчане, шведы и норвежцы признают дитя от подобного союза – пусть даже она Бескостный в женском роде.

Шеф вернулся к реальности:

– Если она не твоя любовница, зачем ты спрятал ее на борту?

Ханд снова наклонился к нему:

– Я тебе говорю, у этой девушки столько ума, сколько ни ты, ни я не встречали.

– Что, больше, чем у Удда? – Шеф вспомнил о крошечном, рожденном в рабстве человечке, который сделался королевским железных дел мастером и самым уважаемым кузнецом среди жрецов Пути: но его теперь не выманишь из Дома Мудрости в Стамфорде, ведь его нервы навсегда расстроены теми ужасами, что ему довелось пережить на Севере.

– В некотором роде. Но ее ум другой. Она не кузнец, не обрабатывает металл и не выдумывает машины. Она мыслит глубже. После бегства из Бретраборга кто-то рассказал ей об учении Пути. Святых поэм и сказаний она знает не меньше, чем Торвин, и умеет читать их и записывать. Вот почему она решила носить птичье перо, хотя я не знаю, какого бога оно обозначает. – Ханд перешел на шепот: – Я считаю, что она разъясняет сказания лучше самого Торвина. Их скрытый смысл, правду о Вёлунде, о короле Фроти и девах-гигантах, всю правду, а не наши сказки, об Одине и Локи, о дне Рагнарока. Тем, кто готов слушать, она излагает странное учение, говорит, что нет Вальгаллы для славных и Ностранда для дурных, нет чудовищ в безднах морских и под землей, нет Локи и нет мира Хель…

Шеф оборвал его:

– Если ты хочешь, она может остаться. Что до меня, то пусть даже излагает свое странное учение. Но скажи ей следующее: если она хочет кого-нибудь убедить, что Локи не существует, пусть начнет с меня. Я осыплю золотом того, кто докажет мне это. Или убедит меня, что его оковы прочны…

Не так уж далеко, на расстоянии полета ворона от военного флота, бороздящего Атлантику у французского побережья, новый император Священной Римской империи со вкусом готовился к своему послеобеденному развлечению.

Вернувшись со встречи в Салонах, император с обычной своей яростной энергией набросился на следующую задачу, которую он перед собой поставил – дополнить на сухопутном театре те военные действия, которые его генерал Агилульф и греческий адмирал Красного флота осуществляли на море. Настало время, объявил Бруно, покончить с мусульманскими крепостями, поставленными поколение назад на южном берегу Франции, где они постоянно угрожали паломникам и должностным лицам, направляющимся в Рим, к вящему позору всех христиан и наследников Карла Великого. Кое-кто стал ворчать, что это проще сказать, чем сделать. Но таких было немного. Император ни к чему не приступал без плана.

Сейчас Бруно стоял, спокойный и веселый, и объяснял, какое развлечение готовится, окружившей его группе недоверчивых, осторожных, но чрезвычайно заинтересованных дворян – это были мелкие герцоги и бароны с Пиренейских гор, их крепости как занозы сидели на краю мусульманской Испании, и поэтому они служили своеобразным противовесом мусульманским бандитам, одно из гнезд которых на южном побережье Франции Бруно собирался сегодня уничтожить. Время от времени с неба шлепалась стрела или дротик, выпущенные из крепости, башни которой вздымались футов на двести над беседующими. Дворяне заметили абсолютное безразличие императора к опасности, он лишь нехотя поднимал щит, чтобы отбить стрелу, не прерывая своей речи. Это не была речь кабинетного вояки. В императора за его жизнь стреляли больше раз, чем он помочился.

– Как видите, они построили высокие стены, – объяснял Бруно. – Долгое время это было вполне надежно. Осадные лестницы установить нелегко, у них полно лучников – неплохих, кстати, лучников, – добавил он, в очередной раз поднимая свой щит. – Построено на камне, так что делать подкоп бесполезно. Даже наши онагры невозможно поднять достаточно высоко, чтобы ударить в их ворота.

– Но мусульманские мерзавцы еще не имели дела с моим славным secretarius 'ом! – Император указал рукой на фигуру, которую испанские бароны до сих пор не замечали: маленький тощий человечек, одетый в неприметную черную рясу дьякона, стоял около огромной машины, которую с трудом притащили две сотни человек. Взглянув еще раз, бароны убедились, что от дьякона не отходят два полностью вооруженных воина со щитами удвоенного размера. Император мог рисковать своей жизнью, но не жизнью этого дьякона.

– Это Эркенберт Англичанин, Эркенберт-arithmeticus. – Бароны понимающе кивнули. Даже они слышали об этом человеке. Ныне все христиане знали историю о том, как великий император путешествовал в языческие страны и вернулся со Святым Копьем центуриона Лонгинуса. Значительную часть истории занимал рассказ о том, как Эркенберт-arithmeticus сокрушил Королевский Дуб шведских идолопоклонников.

Маленький дьякон выкрикивал пронзительные распоряжения, в кулаке у него был зажат факел. Он взглянул на императора, увидел его кивок, нагнулся к своей машине, выпрямился и выкрикнул последний приказ. Мгновением позже испанцы издали общий стон изумления. Коромысло машины качнулось, его короткое плечо медленно и натужно тянула вниз огромная бадья. В тот же самый момент длинное плечо взметнулось вверх, настолько же быстро, насколько медленно двигалось короткое, и выпустило дымный след. Но стон был вызван размерами выброшенного вверх снаряда: крупнее любого камня, который мог бы поднять человек, крупнее, чем мул или двухлетний вол, снаряд словно по волшебству улетел в небо. Пронесся над стеной мусульманской крепости и рухнул где-то в глубине. Со стен донеслись встревоженные и яростные крики. А обслуга требукета, военной машины, уже суетилась около рычага с бадьей, некоторые забрались внутрь и выкидывали на пересохшую землю камень за камнем.

– Машина очень медленная, – оживленно продолжал Бруно, – зато легко может зашвырнуть снаряд весом с трех человек футов так на сто пятьдесят. И вы видели, что она пускает его вверх. Не просто вперед, как онагр, а вверх. Поэтому мы поступаем с негодяями так: сначала забрасываем огнем деревянные постройки внутри крепости – четыреста фунтов просмоленной соломы невозможно потушить просто помочившись, – а потом… ну, сами увидите. Коль скоро мой секретариус сделал выстрел или два, он может рассчитать вес груза – это нелегко, но он arithmeticus – и выстрелить еще раз, уже не соломой, а камнем, который попадет точно в их ворота, – он указал на обитые железом дубовые ворота крепости. – А потом, как вы увидите, – Бруно показал на тяжеловооруженных воинов, выстроившихся в шеренги вне пределов досягаемости вражеских луков, – в бой пойдут герои из Ордена Копья и докончат работу.