Читаем без скачивания Освещенные аквариумы - Софи Бассиньяк

— У вас завтра есть занятия?

— Нет. Принимаю экзамены в Париже.

— Ну и как ученики, все так же жульничают? Пишут шпаргалки — весь учебник на клочке бумажки? Рисуют татуировки из формул на руках? Прячут словари в туалете?

— Только не со мной.

Она встала и приоткрыла окно. Во дворе царила восхитительная тишина.

— Что-то жарко стало. И играть мне надоело. Я и не умею, и мы не играем, а разговариваем.

— Вот и хорошо. — Росетти собрал фигуры и слишком резко захлопнул коробку.

— Вы женаты? — Клер задала этот вопрос, не дав себе времени подумать.

— Я в разводе.

— А дети есть?

— Один. Жена живет в провинции. Мы редко видимся.

— У учителей длинный отпуск. — Прислонившись к окну, Клер спиной чувствовала задувающий с улицы мягкий вечерний ветерок.

— Дело не в отпуске. У моей жены кто-то есть. Это все довольно сложно.

Теперь инициативу допроса перехватила Клер. Она собиралась хорошенько выпотрошить его, пока он не убрался восвояси. Но он уже поднимался.

— Кто из вас кого бросил? Вы ее или она вас?

— Оба, — ответил он.

Он стоял посреди гостиной, которая от его присутствия сразу скукожилась, и в упор смотрел на Клер, тоже почувствовавшую себя маленькой.

— А вы?

Этот взгляд. Клер он нравился. Она даже подумала, что в этом мужчине есть отдельные привлекательные фрагменты: руки, голос, безнадежность, время от времени вырывавшаяся на поверхность и застилавшая его глаза бледной пеленой. Еще она подумала, что он вполне мог бы коснуться ее, потому что эти вещи всегда именно так и происходят, ни с того ни с сего, в смысле — между мужчиной и женщиной. Остатки животного начала. Но он не шелохнулся. Просто стоял и смотрел на нее.

— О, я! У меня тоже кто-то был. Несколько лет. — Она внимательно изучала жирные листы домашнего растения, чудом не загнувшегося у нее в квартире. — Аристократ. Да, именно так — лучше не скажешь. Человек, который одновременно и хотел и не хотел.

Она никогда никому не рассказывала о нем. Даже Ишиде. Даже Луизе, которая видела его несколько раз. Почему она заговорила о нем с Росетти? Наверное, и ее, как и месье Лебовица, посетило то же предчувствие, то же смутное впечатление, что этому типу суждено сыграть в ее жизни только случайную роль. История с человеком, которого она сравнивала с ангелом, давно превратилась в воспаленную болезненную рану, не поддающуюся лечению. Но это было все, что у нее от него осталось, если не считать двух-трех писем, даже не подписанных.

— И что же произошло?

— Я не люблю принуждать людей к чему бы то ни было. Я все ждала, что он наконец решится. Кончилось тем, что он ушел.

— Вы знаете, что он делает сейчас?

— Нет, — ответила Клер со вздохом и двинулась к входной двери.

Он потянулся за ней:

— А потом?

Клер устала и ответила совсем не так, как следовало бы:

— Да ничего выдающегося. Встречаюсь изредка кое с кем. — Она подняла глаза к потолку: — У вас телефон звонит.

Росетти сунул руку в карман и только тут обнаружил, что не взял с собой мобильник. Она открыла дверь.

— Вы что, слышите, как звонит мой телефон? — спросил он, старательно пряча удивление.

— Конечно. Он уже некоторое время надрывается.

Эти ее слова привели Росетти в ярость, и на сей раз он и не подумал ее скрывать.

— Я неплохо играю в рами, — примирительно сказала Клер. — И еще в уно[14]. Практикуюсь с соседской девочкой. А вот кони и прочая рать навевают на меня смертельную скуку…

— Не надо держать меня за дурака! И вообще — поостерегитесь. Вне своей территории вы не такая уж крупная птица.

— Разве не все мы такие? — с некоторой надменностью в голосе произнесла Клер. Несмотря ни на что, она не хотела с ним ссориться.

Но Росетти не оставил ей времени углубиться в тему. Он уже мчался по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, в надежде успеть к телефону.

Клер рассматривала себя в зеркале ванной комнаты. Водилась за ней такая привычка — замереть в неподвижности и подолгу разглядывать себя. И как при бесконечном повторении одного и того же слова перестаешь понимать его смысл, постепенно ее собственное лицо теряло идентичность и становилось для нее неузнаваемым. Тогда она принималась его изучать. В какие-то дни оно ей нравилось, в другие — нет. Сегодня она смотрела на себя глазами Росетти. Конечно, она бы предпочла быть увиденной Ишидой — тогда ре черты выглядели бы мягче, а взгляд — не таким безумным. У нее за спиной висела влажная одежда, на фоне пожелтевшего кафеля казавшаяся закаменевшей. Клер заплакала. Она долго плакала перед своим отражением, послушно воспроизводившим красные пятна на щеках, затуманенный взгляд и рвущуюся из него боль. Ей было плохо. Ей не хватало Ишиды. Слезы, как всегда у нее, кончились внезапно. Приступ тоски пронесся, бурный и короткий, как летняя гроза. Она вытерла лицо, посмотрела на себя в последний раз, натянула пижаму и отправилась спать. От минувшей минуты не осталось ничего. Так уж она была устроена.

Вытянувшись в темноте, она размышляла. Что-то с этим типом было не так. Ей чудилась в нем какая-то угроза, и в голове возникали все новые и новые вопросы. Почему Ишида хотел, чтобы она уехала из дома? Чего она должна бояться? Или кого? Росетти? Почему он оставил такое короткое письмо? Из страха, что его прочтет еще кто-нибудь? Если он опасался Росетти, это могло означать: 1) что Росетти и Ишида знакомы; 2) что у них есть причины не афишировать свое знакомство; 3) что Ишида подозревал, что Росетти может войти к ней в квартиру без приглашения и обнаружить письмо; 4) что тип, свободно проникающий в квартиру соседа, с таким же успехом может проникнуть и в твою собственную… При этой мысли Клер инстинктивно натянула одеяло до подбородка. Обычно она не то чтобы засыпала, а скорее проваливалась в сон, словно в глубокую яму. Так случилось и на этот раз. Она ухнула во временное небытие, увлекая за собой обоих мужчин.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Проснулась Клер так же резко, как заснула. Прокручивая в памяти свои вчерашние вопросы, она сказала себе, что ей это все не нравится. Если воскресными вечерами она иногда и испытывала склонность поиграть, то за ночь ее настрой часто менялся очень круто. Она убрала постель и оделась — чуть тщательнее, чем обычно. Слегка подкрасилась, прыснула на себя духами. Открыла окна, чтобы проветрить помещение. У Ишиды — по-прежнему никаких признаков жизни, что печально. Над головой тоже — ни звука. Решив не тратить время на завтрак, она схватила яблоко, взяла портфель и вышла. В подъезде она столкнулась с мадам Куртуа и консьержкой — те торговались по поводу оплаты за глажку белья.

Мадам Куртуа была элегантная воздушная старушка — «бывшая красотка», как называла ее Луиза, возможно уже узнававшая в соседке из дома напротив будущую себя. Казалось, что с годами из нее постепенно улетучивалась жизненная субстанция, заставляя Клер думать, что люди начинают исчезать задолго до того, как умирают. Некоторое время назад она сделала попытку подружить с мадам Куртуа месье Лебовица, но ее план полностью провалился. Она быстро поняла, что старость — недостаточный повод, чтобы сблизить людей, и этим двум старикам было совершенно нечего сказать друг другу. Он принимал ее за ветреницу, она его — за выжившего из ума маразматика. Будь им и по двадцать лет, они все равно разбежались бы в разные стороны.

Мадам Куртуа выглядела недовольной. Отныне ее жизнь протекала расцвеченная таинственными случайностями, и в ней прошлое, настоящее и будущее слились воедино.

— Здравствуйте, мадам Куртуа! — крикнула Клер туговатой на ухо соседке.

— Вы не знаете, куда уехал месье Ишида? — с места в карьер вскинулась соседка, не утруждая себя ответным приветствием. — Вчера я столкнулась с ним на лестнице. Он тащил чемодан. И прошмыгнул мимо меня, как будто мы незнакомы. Я даже испугалась. До сих пор дрожь бьет…

Когда миновал период стойкого недоверия, сопровождавшегося отчетливым ворчанием при случайных встречах на лестнице, старушка прониклась к соседу-азиату восторженным почитанием на грани культа. Клер с Ишидой частенько смеялись над этим необъяснимым переворотом. «Седина в отсутствующую бороду» — так комментировала его Клер.

Ее позабавил расстроенный вид пожилой соседки.

— Я не знаю, где он, — коротко ответила Клер. Потом приблизилась к мадам Куртуа и тихонько сунула руку ей за шиворот. — У вас ярлычок от блузки выскочил, — шепнула она ей на ухо, и та вздрогнула, как будто ей сообщили, что она вышла на люди нагишом.

Клер сочла себя достаточно отомщенной за допущенную по отношению к себе невежливость. Она все еще надеялась, что рано или поздно все-таки приучит соседку здороваться. Повернувшись к почтовым ящикам, вскрыла свой и принялась изучать его содержимое. Женщины за ее спиной немедленно возобновили переговоры. Мадам Куртуа изумлялась чрезмерным гонорарам консьержки, на что та возражала, что брала бы гораздо меньше, если бы жильцы дома чаще обращались к ней за услугами.