другой собрал коллекцию старых мастеров (среди них почему-то оказались и все импрессионисты). На выставку попали три работы Камиллы Клодель, в том числе и «Глубокая задумчивость», в которой многие увидели женское отражение роденовского «Мыслителя». Статуя изображает женщину в тонком платье, стоящую на коленях у очага, рукой она держится за каминную полку. Фигура ранимая, очень тонкая в отличие от образа Родена. Опасность, неоднозначность, осуждение – женская интеллигенция того времени видела жизнь именно так.
На общей выставке Роден выставил один из бюстов и «Поцелуй» – мелочь по сравнению с тем, что можно было увидеть в его личном павильоне, расположенном на четырехстах квадратных метрах ниже по улице. Там было представлено 165 скульптур, в том числе «Памятник Бальзаку», «Шагающий», гипсовая версия «Врат ада» и бесчисленное количество частей тела.
На тот момент эта личная выставка стала самой большой для скульптора, но, вопреки надеждам, немедленной славы не принесла. Возможно, все дело в том, что празднествам открытия сопутствовал дождь, а световые представления и выступления танцоров привлекали зрителей куда больше? Когда Роден пожаловался Жану Лоррену, что мимо его павильона едва ли кто-то проходит, поэт согласился: «На авеню Монтень не видно и кошки».
Но дальновидные поклонники искусства знали, что Родена пропустить нельзя. Один из учеников скульптора заметил, что те, кто пришел в день открытия, явно интересовался искусством больше, чем друг другом. Вскоре молва разнесла весть о необыкновенных – эротических, исковерканных – формах, и через пару недель Роден уже приветствовал в своем павильоне Оскара Уайльда, семейство будущего президента Германии фон Гинденбурга и танцовщицу Айседору Дункан. Когда заглянул молодой фотограф Эдвард Стейхен и увидел Родена возле «Памятника Бальзаку», он загорелся идеей сделать портрет скульптора.
Дункан настолько покорил Роден, что она защищала его творения перед зеваками, которые подчас ворчали: «И где здесь голова? А рука где?» – «Неужели вы не понимаете, что дело вовсе не в этом – это же символ, отражение идеальности жизни!» – горячилась танцовщица.
Вскоре Роден получил хорошие новости от критиков. Эссеист Рудольф Каснер объявил его «самым современным среди живущих ныне художников». «Истории нужен лишь он один. Не лишено смысла сказать, что искусство родилось в Греции, выросло у Микеланджело и умрет после Родена. Он буквально “создавал эпоху”».
Не меньше восхищались выставкой и две подруги – Вестхоф с Беккер. «Я ходила вчера, пойду и сегодня, эти дни буквально стали новой вехой моей парижской жизни, – писала Паула Беккер друзьям в Ворпсведе, убеждая их посетить выставку. – Роден с невероятной силой познал и отразил “саму жизнь и ее дух”. Для меня он сравнится только с Микеланджело, а в некотором роде даже ближе. Стоит жить, пока такие люди есть на земле».
Выставка вдохновила молодых женщин, и в Ворпсвед тем летом они вернулись с полными идей головами.
Глава 5
Люди стекались со всего света, чтобы взглянуть на первую Всемирную выставку нового тысячелетия, но некоторые художники бунтовали против величайшего события и стремились отгородиться от общества. Одним из таких мест уединения стала деревушка Ворпсведе в Нижней Саксонии, где домики с соломенными крышами кутались в бесконечные поля.
В середине 1880-х студент дюссельдорфской Академии художеств Фриц Макензен каждое лето приезжал в Ворпсведе, чтобы писать залитые солнцем пейзажи. Серебристые березы соседствовали здесь с черными от торфа озерами. С деревьев осыпались зрелые яблоки. В этом месте возрождалась душа, истощенная стремительным потоком жизни в большом городе и тоскливым формализмом художественной школы (в то время в искусстве властвовал моральный реализм, и часто о нем отзывали пренебрежительно). Вскоре Макензен заманил в Ворпсведе и своих друзей из Дюссельдорфа, Генриха Фогелера и Отто Модерзона, пообещав, что деревня крестьян и собирателей торфа подарит им возрождение.
В 1889 году все трое решили не возвращаться больше в город, и так родилась коммуна художников. Люди ехали сюда в надежде, что на благотворной почве их собственный талант тоже даст ростки. Единственным учителем ворпсведцы признавали природу – облака над головой дают не меньше знаний, чем кисть в руке.
Не прошло и десяти лет, как в коммуну потянулась молодежь, в том числе Клара Вестхоф и Паула Беккер, а в августе 1900-го Фогелер пригласил в Ворпсведе молодого поэта Райнера Марию Рильке, которого встретил на вечере во Флоренции. Они сговорились, что Фогелер нарисует романтические иллюстрации к некоторым стихам Рильке, и художник предложил поэту заняться этим сообща.
«До чего широко открываются здесь глаза! Они хотят объять все небо!» – писал Рильке по прибытии в Ворпсведе. Большинство жителей коммуны обитали в старом крестьянском доме, Фогелер же превратил свой дом в памятник немецкому югендстилю. Крыльцо с перилами и сводчатым навесом вело к девственно-белым стенам, увитыми виноградными лозами. У Фогелера были шоколадно-карие глаза и тонкое мальчишеское лицо, он приветливо встретил Рильке и предложил поэту «голубую комнату под крышей», которую берег для самых дорогих гостей.
Молодые обитатели коммуны возлежали в креслах. В вазах повсюду стояли полевые цветы. Кто-то играл Шуберта на пианино. Девушки носили венки из роз, а юноши – жесткие классические стоячие воротнички.
Именно такая расслабленная обстановка и требовалась Рильке после всех отказов, которые он получил за год, – от Андреас-Саломе, Толстого и, совсем недавно, от Чехова. Рильке не раз посылал драматургу свои переводы «Чайки» и молил прочитать их, но Чехов так и не ответил. Кроме того, Рильке писал балетному импресарио Сергею Дягилеву, который в то время был редактором российского журнала «Мир искусства», с просьбой помочь в организации художественной выставки в Берлине. Дягилев отказался, и выставка не состоялась.
Ворпсведцев связывали теплые, дружеские отношения, они верили, что любовь, дружба и искусство могут существовать рука об руку, и в этом Рильке находил утешение.
«Я верю этому месту и желаю, чтобы оно даровало мне возможности и путь к грядущему, – писал он. – Здесь я могу вновь просто жить».
Ворпсведцы, однако, не сразу приняли поэта. Мужчины здесь носили бархатные жилеты и длинные английские пальто, а Рильке приехал в сандалиях и тонкой крестьянской рубахе. Он старался придать себе богемный вид, но больше походил на слугу-славянина или чешского националиста, и даже экономки потешались над ним за спиной.
Да и стихи не поразили эстетствующих с первого слова. Едва приехав в Ворпсведе, Рильке появился на еженедельном салоне. Когда подошел его черед делиться своим творчеством в озаренной свечами комнате, он стал читать стихи спокойным низким голосом. С каждым словом уверенность Рильке в своем произведении крепла. Краем глаза он заметил, что две девушки в белых платьях
