Читаем без скачивания В крымском подполье - Иван Козлов

На другой день мы выпустили обращение к населению города с призывом дружной энергично работать по восстановлению разрушенных врагом фабрик и заводов и оказывать всемерную помощь Красной Армии. Возобновился выпуск газеты «Керченский рабочий». Была создана комиссия для расследования злодеяний немцев и организации похорон жертв фашистского террора.

Тогда впервые открылась советским людям страшная правда Багеровского рва.

Что собой представлял Багеровский ров? Длина его была равна километру, ширина — четыре метра, глубина — два. И вот весь этот огромный роз забит трупами людей — от дряхлых стариков до грудных детей.

У края рва лежит истерзанная молодая женщина. В ее объятиях — аккуратно завернутый в белое кружевное одеяло грудной младенец. Рядом с ней лежат девочка восьми лет и пятилетний мальчик. Их ручки вцепились в платье матери. Тут же рядом лежит труп другой женщины. Как бы ища спасения, в ее колени уткнулся лицом мальчик лет десяти с пробитой головой.

И сколько таких мучеников!.. Мороз сковал каждого убитого в той позе, в какой он принял страшную смерть.

Жуткая картина Багеровского рва дополнялась скорбными лицами живых людей, в слезах и горе ищущих своих родных и знакомых. И я ходил. Думал найти Полю Говардовскую. Но так и не нашел: слишком смерзлись трупы.

У Багеровского рва я встретил Белоцерковскую — маленькую, худенькую женщину лет тридцати. Когда гестаповцы бросили ее с двумя детьми в тюрьму, она была беременна третьим и родила уже в тюрьме. Соседка по камере попыталась оказать ей помощь, но немецкий охранник закричал: «Прекратить! Буду стрелять!»

Новорожденного у матери отняли и бросили в парашу, она вытащила его и спрятала.

Ее продержали в тюрьме девять дней. Кормили только солеными бычками, а детей — гнилой картошкой. Их мучила страшная жажда, но пить не давали.

Тюремщики издевались: «Жить вам осталось недолго, обойдетесь без воды».

Затем Белоцерковскую вместе с другими женщинами раздели, разули и повезли с детьми ко рву. Их выстроили возле ямы, раздались выстрелы. Белоцерковская упала в ров.

Придя в себя и увидев своих мертвых детей, она опять потеряла сознание. Поздно вечером очнулась, поцеловала детей и, высвободив ноги из-под трупов, поползла и деревню Багерово, оставляя на снегу пятна крови. Ее подобрал и спрятал старик-колхозник. По соседству с ним жили немцы. Рискуя собственной жизнью, он спас Белоцерковскую и жену коммуниста-партизана, которой тоже угрожал расстрел.

Теперь Белоцерковская бродила по рву в поисках своих детей.

Тут же я встретил пожилого рабочего Ткачева из поселка Самострой. 28 декабря он и его брат вместе со всеми мужчинами поселка были схвачены немцами. Их повезли на расстрел. Когда раздался первый залп, Ткачев прыгнул в яму. Ночью он выбрался из рва и спрятался в селе Катерлез.

Я видел, как он со слезами бросился на обезображенный труп своего брата Максима, только что извлеченный из ямы.

Худенький мальчик в ватнике, ученик седьмого класса школы № 21, Изя Гофман разыскивал отца, мать и двух сестер.

Вопреки приказу немцев, Изя не пошел с родными на Сенную, а скрывался долго у знакомых товарищей по школе. Но однажды он решил заглянуть в свою квартиру и в ней был схвачен полицейским, брошен в тюрьму, а затем вывезен на расстрел. При первом залпе он, так же как и Ткачев, прыгнул в яму и спасся. Ночью выбрался из-под трупов и до прихода наших войск скрывался в городе.

Глядя на ров и слушая рассказы очевидцев, бойцы, видавшие виды на фронте, содрогались и плакали.

На третий день после освобождения города пионеры обнаружили в какой-то квартире под кроватью немецкого городского голову Токарева. Он был арестован. При обыске у него нашли чемодан награбленных ценностей: золотые часы, бриллианты, золотые брошки.

Были пойманы и члены управы.

Из допроса арестованных выяснилось, что 29 декабря, в день бегства немцев, комендант города предоставил одну грузовую и одну легковую машину «для эвакуации господ из управы и полиции». Но так как «господ и их домочадцев» оказалось гораздо больше, чем могли вместить эти две машины, и каждый хотел обязательно захватить с собой награбленное добро, то они передрались между собой и в конце концов решили погрузить на машины вещи, детей, а самим итти пешком. Когда они выбрались было за город, немцы отобрали у них машины с вещами, сняли с них теплую одежду, избили их самих, а некоторых расстреляли. Уцелевшие бежали обратно в город.

В числе других был пойман и елейный любитель голубков, у которого мы купили дом. Он так и не успел бежать в Белоруссию.

Когда я сообщил, что знаю этого человека, ко мне пришел сотрудник НКВД и стал расспрашивать о доме и о том, не заметил ли я рации. Я рассказал ему все, что знал, в том числе и про голубей.

Сотрудник удовлетворенно свистнул и сразу пошел в дом.

«Духи» оказались почтовые.

Но не все изменники, по примеру Токарева, укрылись под кроватями. Некоторые быстро перекрасились под советских патриотов. Один из членов управы в первый же день прихода наших войск вывесил на здании управы объявление, в котором предлагал всем депутатам городского Совета, оставшимся в Керчи, немедленно явиться в помещение управы на совещание по вопросу о возобновлении работы городского Совета. Когда мне об этом доложили, я послал Пахомова, и он арестовал этого рьяного «активиста».

Вскоре в городе был организован открытый судебный процесс, и все предатели и изменники родины понесли заслуженную кару.

Трудно представить себе, как были поражены Клава и Ларчик, узнав, кто жил с ними во время немецкого нашествия.

— А ты знаешь, что у тебя в комнате с мануфактурой было зарыто? — сказал я как-то Ларчику. — Мешок, а в мешке триста пятьдесят тысяч.

Ларчик поглядел на меня, потом, видно, понял, что я не шучу.

— Триста пятьдесят тысяч?!

— Точно.

— У меня?!

— У тебя.

Ларчик схватился за голову.

Квартирный хозяин, у которого мы держали столярную мастерскую, решил использовать «знакомство»: он явился ко мне в горком просить пенсию на сыновей.

Я напомнил ему об Анапе и о том, как он клял сыновей за то, что они ушли с «бесполезными теперь» красными, и выгнал его вон.

Через несколько дней к нам приехал Владимир Семенович. Я отчитался о проделанной в подполье работе. Владимир Семенович слушал, слушал, а потом сказал:

— А ведь, строго-то говоря, Иван Андреевич, вы рассказываете о том, как не выполнили моего совета — два месяца только выжидать, — лукаво улыбнулся секретарь обкома.

Тогда Владимиру Семеновичу и многим казалось, что немцам в Крыму долго не усидеть и подполье нам больше не понадобится.

Севастополь продолжал героически обороняться. Через пролив по льду непрерывным потоком двигались в Керчь люди и техника.

Как только мы вышли из подполья, я списался со своей семьей. Первого мая жена моя с сыновьями приехали в Краснодар, и я, получив десятидневный отпуск, на самолете вылетел к ним. Мы договорились с Владимиром Семеновичем, что я отдохну дней пять, а потом вместе с семьей вернусь в Керчь. И вдруг, как обухом по голове, ударило известие: в ночь на 8 мая немцы прорвали нашу оборону на Ак-Монайском перешейке, и под напором превосходящих сил противника наши войска временно оставили Керчь.

Обком партии обосновался в Краснодаре. Подпольный центр был ликвидирован. «Маша», «Семен» и Лидия Николаевна с Клерой эвакуировались. Из работников керченского подполья при обкоме остался только я.

Вместе с Сиротой я стал подготавливать кадры подпольщиков, которых обком предполагал забросить в Крым.

Вот когда нам пригодился опыт керченского подполья и непосредственного знакомства с немецким «новым порядком». Я составил специальную программу подготовки кадров подпольщиков, работал с каждым из них в отдельности, инструктировал их во всех мелочах: как лучше одеться, какие инструменты и предметы иметь при себе, обучал их технике подделки документов.

На примере Керчи все мы убедились в необходимости регулярной связи подпольного комитета со штабом партизан, и в Краснодаре я постарался как можно подробнее ознакомиться с партизанским движением в Крыму.

К ноябрю 1941 года в крымских лесах существовало двадцать семь партизанских отрядов численностью около четырех тысяч человек. Оперативное руководство осуществлялось штабами пяти партизанских районов, а общее руководство — командующим партизанским движением Алексеем Васильевичем Мокроусовым.

Природные условия Крыма, небольшие леса, густо пересеченные дорогами, чрезвычайно затрудняли действия партизан. Но не только природные условия осложняли борьбу партизан. Вокруг лесов находились главным образом татарские деревни, а многие татары с самого начала войны переметнулись в стан врага и стали предателями. Таким образом, крымские партизаны были почти лишены поддержки близ находящегося населения.