И, рассматривая ее почти с отеческим вниманием, сказал:
– Невредима, как и первая.
В этот момент, когда Корнелиус еще на коленях рассматривал вторую луковичку, дверь так сильно сотряслась, а вслед за этим распахнулась с таким шумом, что Корнелиус почувствовал, как от гнева, этого дурного советчика, запылали его щеки и уши.
– Что там еще? – закричал он. – Или в этом доме все с ума сошли!
– Сударь, сударь! – воскликнул, поспешно вбегая в сушильню слуга. Лицо его было еще бледнее, а вид еще растеряннее, чем у Кракэ.
– Ну, что? – спросил Корнелиус, предчувствуя в двойном нарушении всех его правил какое-то несчастье.
– О, сударь, бегите, бегите скорее! – кричал слуга.
– Бежать? Почему?
– Сударь, дом переполнен стражей!
– Что им надо?
– Они ищут вас.
– Зачем?
– Чтобы арестовать.
– Арестовать меня?
– Да, сударь, и с ними судья.
– Что бы это значило? – спросил ван Берле, сжимая в руке обе луковички и устремляя растерянный взгляд на лестницу.
– Они идут, они идут наверх! – закричал слуга.
– О мой благородный господин, о мое дорогое дитя! – кричала кормилица, которая тоже вошла в сушильню. – Возьмите золото, драгоценности и бегите, бегите!
– Но каким путем я могу бежать? – спросил ван Берле.
– Прыгайте в окно!
– Двадцать пять футов.
– Вы упадете на пласт мягкой земли.
– Да, но я упаду на мои тюльпаны.
– Все равно, прыгайте!
Корнелиус взял третью луковичку, подошел к окну, раскрыл его, но, представив себе вред, который будет причинен его грядам, он пришел в больший ужас, чем от расстояния, какое ему пришлось бы пролететь при падении.
– Ни за что, – сказал он и сделал шаг назад.
В этот момент за перилами лестницы появились алебарды солдат.
Кормилица простерла к небу руки.
Что касается Корнелиуса, то надо сказать, к чести его (не как человека, а как цветовода), что все свое внимание он устремил на драгоценные луковички.
Он искал глазами бумагу, во что бы их завернуть, заметил листок из Библии, который Кракэ положил на стол, взял его и, не вспомнив даже – так сильно было его волнение, – откуда взялся этот листок, завернул в него все три луковички, спрятал их за пазуху и стал ждать.
В эту минуту вошли солдаты, возглавляемые судьей.
– Это вы доктор Корнелиус ван Берле? – спросил судья, хотя он прекрасно знал молодого человека. Он в этом отношении действовал согласно правилам правосудия, что, как известно, придает допросу сугубо важный характер.
– Да, это я, господин ван Спеннен, – ответил Корнелиус, вежливо раскланиваясь с судьей. – И вы это отлично знаете.
– Выдайте нам мятежные документы, которые вы прячете у себя.
– Мятежные документы? – повторил Корнелиус, ошеломленный таким обращением.
– О, не притворяйтесь удивленным.
– Клянусь вам, господин ван Спеннен, я не знаю, что вы хотите этим сказать.
– Ну, тогда, доктор, я вам помогу, – сказал судья. – Выдайте нам те бумаги, которые спрятал у вас в январе месяце предатель Корнель де Витт.
В уме Корнелиуса словно что-то озарилось.
– О, о, – сказал ван Спеннен, – вот вы и начинаете вспоминать, не правда ли?
– Конечно, но вы говорите о мятежных бумагах, а таких у меня нет.
– А, вы отрицаете?
– Безусловно.
Судья обернулся, чтобы окинуть взглядом весь кабинет.
– Какую комнату в вашем доме называют сушильней? – спросил он.
– Мы как раз в ней находимся.
Судья взглянул на небольшую записку, лежавшую поверх бумаг, которые он держал в руке.
– Хорошо, – сказал он с уверенностью и повернулся к Корнелиусу. – Вы мне выдадите эти бумаги? – спросил он.
– Но я не могу, господин ван Спеннен, эти бумаги не мои, они мне отданы на хранение и потому неприкосновенны.
– Доктор Корнелиус, – сказал судья, – именем правительства я приказываю вам открыть этот ящик и выдать мне бумаги, которые там спрятаны. – И судья пальцем указал на третий ящик шкафа, стоящего у камина.
Действительно, в этом ящике и лежал пакет, который главный инспектор плотин передал своему крестнику; было очевидно, что полиция прекрасно осведомлена обо всем.
– А, вы не хотите, – сказал ван Спеннен, увидев, что ошеломленный Корнелиус не двигается с места. – Тогда я открою сам.
Судья выдвинул ящик во всю его длину и раньше всего наткнулся на десятка два луковиц, заботливо уложенных рядами и снабженных надписями, затем он нашел и пакет с бумагами, который был точно в том же виде, в каком его вручил своему крестнику несчастный Корнель де Витт.
Судья сломал печати, разорвал конверт, бросил жадный взгляд на первые попавшие ему листки и воскликнул грозным голосом:
– А, значит, правосудие получило не ложный донос!
– Как, – спросил Корнелиус, – в чем дело?
– О, господин ван Берле, бросьте притворяться невинным и следуйте за мной.
– Как следовать за вами? – воскликнул доктор.
– Да так, как именем правительства я вас арестую.
Именем Вильгельма Оранского пока еще не арестовывали. Для этого он еще слишком недавно сделался штатгальтером.
– Арестовать меня? – воскликнул Корнелиус. – Что же я такого совершил?
– Это меня не касается, доктор, вы объяснитесь с вашими судьями.
– Где?
– В Гааге.
Корнелиус в полном изумлении поцеловал падающую в обморок кормилицу, пожал руки своим слугам, которые обливались слезами, и двинулся за судьей. Тот посадил его в карету, как государственного преступника, и велел возможно быстрее везти в Гаагу.
VIII. Налет
Легко догадаться, что все случившееся было дьявольским делом рук мингера Исаака Бокстеля.
Мы знаем, что при помощи подзорной трубы он во всех подробностях наблюдал встречу Корнеля де Витта со своим крестником.
Мы знаем, что он ничего не слышал, но все видел. Мы знаем, что, по тому, как Корнелиус бережно взял пакет и положил его в тот ящик, куда он запирал самые драгоценные луковицы, Бокстель догадался о важности бумаг, доверенных главным инспектором плотин своему крестнику.
Как только Бокстель, уделявший политике куда больше внимания, чем его сосед Корнелиус, узнал об аресте Корнеля де Витта как государственного преступника, он сразу же подумал, что ему, вероятно, достаточно сказать только одно слово, чтобы крестник был так же арестован, как и его крестный.
Однако, как ни возрадовалось сердце Бокстеля, он все же сначала содрогнулся при мысли о доносе и о том, что донос может привести Корнелиуса на эшафот.
В злых мыслях самое страшное то, что злые души постепенно сживаются с ними.
К тому же мингер Бокстель поощрял себя следующим софизмом:
«Корнель де Витт плохой гражданин, раз он арестован по обвинению в государственной измене. Что касается меня, то я честный гражданин, раз меня ни в чем не обвиняют и я свободен как ветер. Поэтому, если Корнель де Витт – плохой гражданин, что является непреложным фактом, раз он обвинен в государственной измене и арестован, то его сообщник Корнелиус ван Берле является гражданином не менее плохим, чем он.
