Читаем без скачивания Полное собрание сочинений. Том 17. Зимние перезвоны - Василий Песков

В ягодный сезон медведи пасутся в малинниках. Собирают голубику, чернику. Осенью звери выходят пастись на овес. Пропуская между когтями метелки злака, медведи ловко овес «обмолачивают».

Высшее лакомство – мед. Отыскав в лесу борть, медведь проявит много изобретательности, чтобы добраться до лакомства. В промысле этом медведь издавна конкурировал с человеком, за что и укрепилось за ним название: медведь (ведает мед).

На нашем Дальнем Востоке и в Америке, на Аляске, есть у бурых медведей и особенная страда, когда звери бросают все и устремляются к речкам. По ним на нерест рунным ходом идут лососи, и медведи их ловят. Зрелище коллективных медвежьих рыбалок удивительное. Старый камчатский охотник рассказывал мне, что во время войны, сидя на берегу, он видел: за рыбой охотились сразу 40 медведей. Такие сцены на Камчатке сегодня вряд ли увидишь, но несколько зверей-рыболовов – не редкость.

А на Аляске есть место, куда каждое лето в июне – июле до сих пор собираются до тридцати медведей. Разношерстный лагерь любителей рыбы! Есть опытные ловцы, знающие, как приступить к делу, есть новички, боящиеся быстрой и шумной воды, есть малыши, которые кормятся около взрослых. Есть места на речке, выгодные для ловли и не очень выгодные. За места идет драка. Есть медведи, предпочитающие отнять добычу у более ловких.

Техника ловли различная. Иногда, уставившись в воду, медведь молниеносно ударяет когтистой лапой, и вот уже рыба бьется на гальке. Иные медведи ловят лососей в воздухе. Рыбы, одолевая пороги, выпрыгивают из воды. И медведи, как вратари-футболисты мяч, успевают на лету пастью схватить рыбу. В этой азартной охоте случаются потасовки и серьезные драки. Непременные завсегдатаи таких рыбалок – чайки. Им на пиру тоже кое-что достается.

Речку Макнейл на Аляске медведи знают, наверное, тысячи лет. В последние годы речка стала местом паломничества кинооператоров и фотографов. Медведи занимаются своим делом, не стесняясь и не пугаясь людей. И это, конечно, зрелище редкое. На этом рядовом снимке в поле зрения фотографа оказалось сразу пятнадцать медведей.

Фото из архива В. Пескова. 14 августа 1988 г.

Персональная лошадь

Персональных машин сколько угодно. За «персональную» лошадь много лет пришлось бороться. «На личном подворье лошадь? Нельзя!» Почему нельзя было иметь в хозяйстве одну лошадиную силу, притом что во дворе стояла машина во сколько угодно лошадиных сил, это никому не было понятно. «Нельзя, не положено законом!» Закон этот действовал с 30-х годов. И вот, слава богу, его отменили. Бросились все заводить лошадей? Ажиотажа как будто нет. И все же есть люди, которым лошадь оказалась нужна.

Такого «лошадника» повстречал я на днях в маленькой деревушке Калининской области. Вон он, Алексей Иванович Кисляков, со своей Майкой, купленной за полторы тысячи у цыган.

Алексею Ивановичу восемьдесят шесть. Возраст – «сидеть в валенках на завалинке», а он весь в делах, разве что после обеда на час приляжет вздремнуть.

– Откуда силы?.. Да, понимаешь-нет, здоровьишком бог не обидел. И сам я, понимаешь-нет, не транжирил здоровье. Питье даже не нюхал. Куренье тоже мимо прошло. А работа, она не старит.

Вся жизнь Алексея Ивановича в трудах. Крестьянствовал. Потом тридцать пять лет подряд – председатель колхоза. И колхоз в округе был не последним. Если принять во внимание, что Алексей Иванович образованья имеет всего два класса, то нетрудно понять, каким крепким хозяином, каким сметливым земледельцем он был. «И человеком был!» – добавила мне соседка Алексея Ивановича, стоявшая у крылечка во время нашей беседы. Хорошим человеком Алексей Иванович Кисляков и остался. Деревенька Миснево небольшая – ни телефона, ни близкой власти. Со всеми нуждами и заботами идут к Алексею Ивановичу. Его сужденья всегда умны, справедливы. Сам человек не унывающий в жизни, он и других умеет поддержать и помочь.

Лошадь купил он отчасти по необходимости иметь хотя бы одну в деревеньке. Огород, дрова, сено, кого-то в больницу надо доставить – спрос на лошадь все время. И все идут к Алексею Ивановичу. Тем, кто может с лошадью управляться, он просто выводит со двора Майку. А старушкам, с которыми «в молодости хороводы водил», идет и пашет огород сам.

В разговоре о лошади Алексей Иванович со своей обычной присказкой «понимаешь-нет» сказал: «Майка, понимаешь-нет, мне жизнь продлевает. Ногами-то далеко не уйдешь. А тут – на телегу, и куда хочу, туда еду. Лес, речка, поле, луга – все, как в молодости, доступно глазу. Лошадей люблю с детства. В колхозе их было у нас в достатке. Когда председательствовал, машину для ездок не заводил. Только в седле! Сейчас в седло меня надо подсаживать, а в телеге я хоть куда. На наших дорогах машина, глядишь, застряла. А я поехал, мне пространства открыты. Вот только покашливает моя Майка, боюсь, запаленную цыган мне втер…»

Алексей Иванович выносит из дома подсоленную корочку хлеба: «Мы с Майкой живем душа в душу. На лугу за полверсты меня замечает – поднимет голову, ждет. Больше тысячи пудов сена ей приготовил. Живем. Вместе нам старость в радость».

Алексей Иваныч и его Майка.

Поговорили мы с Алексеем Ивановичем о «рентабельности» лошади в личном хозяйстве, о сбруе, конном инвентаре.

– В нашем Нечерноземье, где сена сейчас – не ленись, заготавливай, лошадь прокормить просто. А работой она себя оправдает. Я-то ни с кого не беру ни десяток и ни пятерок. Мне в радость – помочь человеку. Но не грех за работу на лошади, понимаешь-нет, и что-нибудь получить. Заплатят, еще и спасибо скажут. На деревню две-три лошадки иметь – всем выгода. Огород, дрова, сено, поездка куда-нибудь в непогоду – вот она, лошадь, она готова служить.

Слабое место в обзаведении лошадьми – сбруя. Повсюду она износилась, порастерялась. А новую, по словам Алексея Ивановича, добыть труднее, чем части к автомобилю.

– Вот все читаю: кооперативы, кооперативы… А взялись бы где-либо артелью изготовлять сбрую – громадный спрос будет. Это, конечно, труднее, чем жарить на большаке мясо. Но очень уж нужное дело. Для укрепленья деревни много предстоит сделать. И лошадь в этих заботах – хороший помощник.

Фото автора. 2 сентября 1988 г.

Три мельницы

У каждой из них почти человеческая судьба – известно, когда родилась, что претерпела, каким чудом осталась жива и чьим старанием подставляет крылья ветрам, а колеса – воде.

О ветряке в селе Оселивке на Буковине мне написал сам мельник Николай Иванович Швец: «Приезжайте… В нашем селе 63 семьи имеют фамилию Швец, так вы спросите, как пройти к Швецу-мельнику».

Мельница стоит на бугре за огородом Швеца. Хорошо стоит: край пшеничного поля, а внизу, с бугра на закат солнца глянуть – подковой сверкает Днестр, клубится туман над рекой и зеленеют ветлы.

В Оселивке ветряков было девять. Восемь из них превратились в скелеты. «Вон поглядите, темнеют – один, другой. А мой жив». Николай Иванович родился в 1916 году, когда деревянный ветряк уже потемнел от дождей и ветров. «Мне кажется, я и родился на ветряке. Самые первые воспоминания детства связаны с ним: скрип дерева, ржание лошадей, человеческий говор… Мне было семь лет, когда отец отлучился, а в это время привезли молоть кукурузу. Отец вернулся – ветряк работает. Я его запустил…»

У ветряка Николай Швец назначал свидание дочке другого мельника в Оселивке. «Мы люди верующие, – сказала мне Анна Георгиевна Швец, – венчались в церкви, но обещание верности мы давали друг другу вот тут в ромашках под крыльями млина». «Млин по-нашему – мельница, – с улыбкой уточняет Николай Иванович, поглаживая голову внучке. – Я и вправду не знаю, что больше люблю, млин или жинку?»

Село Оселивка стоит в степной Буковине возле Днестра. Эта часть Юго-Западной Украины, отторгнутая в 1918 году, вновь вернулась в семью славян перед самой войной. До 1947 года млин был семейным имуществом Николая Ивановича и Анны Георгиевны, имуществом, заметно выделявшим семью из ряда всех остальных Швецов. «Владеть мельницей – это было все равно что владеть десятком гектаров земли». И когда в 1947 году началась коллективизация, Николай Иванович Швец пережил мучительную борьбу мыслей: как поступить? «Пойти в колхоз – значит лишиться млина. Не пойти – тоже лишиться, да еще и можешь от мельницы далеко оказаться». Николай Иванович самым первым записался в колхоз. Пришел и сказал: «Вот мой ветряк. Пусть он будет теперь общественным». Надеялся мельник: на ветряке его и оставят работать. Это было бы справедливым решением всех проблем. Не оставили. Почетную для сельского жителя работу поручили случайному, нерадивому человеку. Ветряк бы сгинул, как все остальное, но Николай Иванович, поставленный в колхозную кузню делать колеса к телегам, христа ради вымолил разрешение навещать мельницу – ремонтировать и налаживать. А на склоне лет уже сделался опять мельником. «Не владение млином было для меня важным. Работа давала радость. Я тут обязан быть и мельником, и плотником, и кузнецом. Как доктор, по скрипу должен был без ошибки определить, не надорвался ли млин. Тут и свои болячки лечу – ничего нет слаще любимого дела. Все время – люди, все со своими заботами, всем я друг и приятель».