Наташа медленно, очень медленно встала. Не глядя сунула ноги в валенки, которые не успели не только просохнуть, но даже согреться. От них шел пар. Шубку одевать не стала, взяла под мышку, бесшумно переступила порог и притворила, прижала спиной дверь. Потом быстро, на цыпочках преодолела сени. И, не помня себя, перелетев дорогу, очутилась у крыльца Тайкиного дома. Вбежала в избу — та же темень. Позвала вдруг сломившимся голосом:
— Бабушка Пантелеевна! Вы здесь?
Тайка вскочила спросонья:
— Баб, это ты?
Наташа вмиг оказалась на печи, вцепилась в Тайку, уткнулась носом в се колени, заплакала обильными горячими слезами так безысходно, как не плакала и на похоронах матери.
Тайка, смешная и бедовая проказница Тайка, Тайка-мальчишка, преобразилась вдруг в маленькую мудрую женщину.
— Ну-ну, чего ты, — сначала испуганно, затем все более уверенно приговаривала она, — чего ты, Калиночка, испугалась? Ну чего ты? А тебя-то все ищут! А я воды греться поставила! Сейчас ножки парить в горчице будем. Да успокойся ты. Никому я тебя не отдам. Никто тебя здесь не обидит. Ну, Наталочка? — И Тайка, никогда, никого не допускавшая до себя с лаской, Тайка, позволявшая себе в виде исключения полизаться с рыжим Петькиным щенком, гладила Наташу по волосам, по лицу, целовала в мокрые соленые щеки. И все шептала что-то ласковое: — Спать, спать, мой котеночек! Спать, сестричка моя, моя доченька! Печка горячая, ложись, я тебя укрою, я с тобой! — и укладывала Наташу на свою руку, и натягивала на нее старое ватное одеяло.
Так они и уснули обе, не дождавшись, не услышав, как вернулся с художником отец. Отец, решив самолично убедиться, что Тайка тоже дома, полез с фонариком на печку и обнаружил, что и вторая девочка здесь же. Художник удивился и ушел. А ближе к полуночи заявились тетка Устинья, бабушка Пантелеевна, дед Филипп и Митяйка. Митяйка спал, разумеется. Сонного, его подложили девчонкам под бочок. Приехали гостеваны на ночь глядя потому, что боялись остаться на хуторе до утра. К утру дорогу могло перемести окончательно, и тогда бы сидеть им там еще неделю.
* * *
Тайка проснулась от громкого треска. Едва светало. На стеклах и по стенам играли теплые блики. Топилась печь. Стреляли сосновые чурки. Бабушка неслышно возилась в кути, раскатывая на залавке сочни. Мать, видно, доила корову. Из горницы доносился отцовский храп. Вдруг к нему присоединилось потешное тоненькое сопение. Рядом, почти под мышкой у Тайки. Митюшка! Значит, приехали! Да ведь им уже и уезжать сегодня! Тайка разглядывала спящих своих друзей. Митя спит, как маленький богатырь, маленький Илья Муромец, руки-ноги широко разбросал. У Наташи ресницы и во сне вздрагивают. А возле губ волосок прильнул. Тайка хотела убрать, а это морщинка. Протянула ладонь погладить подружку по голове — Наташа открыла глаза.
— Сама проснулась, а меня не будишь? — с шутливой обидой спросила она.
Внизу под полатями раздался стук, дробный топот, потом веселое журчание. Бабушка, выхватив из-под шестка пустую консервную банку, бросилась в этот полный звуков угол. Девчонки развеселились. Уж эта Зимка!
Вскоре пришла мать и принялась печь лепешки.
— Девчонки, айдате поешьте горяченьких с парным молоком, за вчерашнее. Вчерась, говорят, голодные уснули! — позвала она.
Едва те сели за стол, в сенях хлопнула дверь, прихлынули тонкие голоса, шаги. На пороге появилась ватага ребятишек. Еще за последним не затворилась дверь, а они уже бойко затянули колядку:
— …Сами, люди, знаете, зачем мы пришли. За копеечкой. Открывайте сундучки, доставайте пятачки. У кого нет пятака, то корову за рога — со двора!
Свесил голову Митя. Из горницы выглянула заспанная бородатая физиономия деда Филиппа.
— Что-о, за гостинцами, детвора, пришла? — Дед был в подштанниках и потому из дверей высунул только одну руку да голову. — Дай-ко, сестрима, мой шубник! — попросил он хриплым добрым голосом.
Бабушка подала ему полушубок. Дед Филипп выгреб из карманов мелочь и раздал ребятишкам. Тайкина мать притащила из кладовки сырчиков, оделила каждого. Подумала и достала с полки еще пакет с конфетами, привезенными Наташей в гостинец.
— Нате по конфетке. Поддуло вам нынче у меня. Бегите, бегите теперь…
Ватага с шумом высыпала на улицу, загомонила:
— Это у них гости, дак тетка Устинья раздобрилась. А то бы угостила она нас, как же! Ухватом!
— Теперь куда?
— К Молоховым. У них поминки по бабушке Ивановне.
— Айдате лучше к Крутогоровым! У этих опять сваты приезжают. Младшую, Танюху, сватают за Борьку-хорька из Межборки.
Митя заволновался:
— Пошли и мы! Бабушка Пантелеевна, дайте нам ту красивенькую вышитую торбочку, с которой мы вчера в магазин с вами ходили.
— Нам нельзя, Митя, — смеясь, остановила его Наташа. — Мы же пионерки с Таей.
— Тогда я один пойду, — не отступил Митя. — Научите меня колядовать.
— Вы, молодой человек, садитеся поскорее за стол, — вышел из горницы уже одетый по-дорожному дедушка Филипп, — да путь-дорожка нас ждет.
Митя засопел, надулся, стараясь не зареветь, слез с полатей. Зимка потянулась к нему оранжевыми теплыми губами. Мальчишка сунул ей один палец, та радостно ухватилась за него и аппетитно, со свистом зачмокала, блаженно закатив лиловые, в белых игольчатых ресницах глаза.
Едва не плача, Митя пошел умываться.
— Таиска, подлей-ко в рукомойник воды, — велела бабушка, — а то мужики неумытыми останутся. Сраму-то!
— Да с ледком, с ледком, хозяйка, — требовал дед Филипп у Таиски.
Последним поднялся отец. Позавчера они почти весь день — и ночи прихватили — возили на тракторах сено, вчера была карусель с этой каруселью, и он так упластался за всеми этими делами, что и сейчас чувствовал себя разбитым. Но жаловаться не любил. Черти на душе скребут, руки-ноги подламываются, а он все с усмешкой, с шуткой. Таискина мать так прямо из себя выходила от этой его привычки.
— Ну-ка беги сюда, Дмитрий! Я тебя бородой поколю. Как ты думаешь: бриться мне или бороду подрастить?
Митя дул губы.
— Ну, мужик, ты это зря. На сердитых воду возят. Вот мы с дедом Филиппом договоримся, он тебя на подледный лов возьмет. Знаешь, как волк в проруби рыбу ловил? Вот и мы с тобой так же.
Митя оттаял, ухмыльнулся:
— Да, а где же у нас хвосты?
— А мы бабушку Пантелеевну попросим к нашим шубам по коровьему хвосту присобачить.
— По коровьему — и присобачить? Тогда уж прикоровить?
— Да, ты в карман за словом не лазаешь, — рассмеялся дядя Николай.
Провожать гостей сбежались все Тайкины и Наташины приятели. Митяйка давно успокоился. В руках он держал плетенную из стружек пестерюшку, доверху наполненную самоделками Пети Сорокина. Наташа тихо плакала у бабушки на груди. Тайка хмурилась и досадливо морщила нос. А бабушка Пантелеевна все наговаривала:
— И ветры возвращаются на круга свои. Ты по своему кругу идешь, у Тайки свой круг. Где-то, даст бог, они и сойдутся. И встретитесь, может. А ты вот давай учись, да, как мамка, в деревню нашу учительствовать приезжай. Да будет слезы-то точить. Не то глазки выцветут.
— Приезжайте на лето, — говорил дядя Николай, закрывая Наташе ноги попонкой. — С бабушкой Полиной Яковлевной приезжайте. Ее ведь помнят тут, любят. И деда вашего помнят. Устинья, приглашай в гости, — повернулся он к жене. Потом обратился к деду Филиппу: — Дак от белого лица до самой сырой земли-матушки, — он сделал раздольный жест, — поклон Полине Яковлевне.
Тайкина мать смотрела вслед саням добро и растерянно. Будто все хорошее что-то хотела сказать и вот опоздала. И действительно, опоздала. Вдруг охнула:
— Матушки мои! Забыла! Для чего ты, мамонька, целое утро сочни раскатывала, для чего лапшу резала! В гостинчик ведь хотели, а?
— Ну ты, Устинья!.. И что тебе сказать! — сокрушенно покачал головой своей кудрявой Николай. — Сама теперь поедешь.
— Что ж, заодно и родственничков навещу твоих.
— Так ведь они и твои же.
— Ну, наших.
— То то же!
А Тайка стояла в стороне и словно видела все сразу и ничего не видела. Тихо пошла она за деревню. Туда, где вырывалось из за деревьев и никак не могло вырваться ленивое зимнее солнце.
Примечания
1
Голбец — есть такое уютное местечко в крестьянской зауральской избе. Лаз в подполье — голбец делают у самой печи под боком и надстраивают над ним невысокую, не выше колена, площадочку, которая тоже голбец называется. На ней играть очень хорошо. Тепло и укромно. В стенку над голбчиком два-три гвоздочка вбито — ребячью одежду вешать.
2
Поважать — повадку давать; извадить, исповадить — баловать, нежить.
3
