В первом ряду всадников ехал генерал-лейтенант Михаил Романов, одетый в такой же, как у всех бойцов, камуфляж. Все это зрелище так разительно отличалось от местных красногвардейцев, расхристанных и почти всегда пьяных, что прохожие на улицах останавливались и, открыв рот, провожали взглядом невиданное доселе явление. Ну ничего, это еще цветочки! Вот когда кишиневские обыватели увидят бойцов полковника Бережного, то их удивлению вообще не будет предела…
14-я часть
Ворота в Крым
14 (1) декабря 1917 года. Ранее утро. Екатеринославская губерния. Станция Новоалексеевка в тридцати двух километрах перед Чонгарским мостом.
Контр-адмирал Пилкин Владимир Константинович
Прости меня, Господи, но, кажется, я становлюсь, если и не правоверным большевиком, то «отъявленным сталинистом», как майор Османов называет сторонников господина, пардон, товарища Сталина. И таких, как я, становится все больше и больше. Сказать честно, как правитель он на голову выше не только деятелей бывшего Временного правительства, но и нашего экс-государя Николая Александровича, которого всегда отличали нерешительность и непоследовательность в действиях.
К примеру, вчера вечером нас нагнал распространяемый большевистским телеграфным агентством ИТАР «Декрет об отмене продразверстки и замене ее натуральным налогом». Теперь к почитателям господина Сталина добавится немалое количество мужичков. Если большевистский Декрет о Земле всего лишь признавал фактическое положение дел, сложившееся после летнего самовольного передела, то отмена продразверстки – это совсем другое дело. Никто на это даже и не надеялся.
Теперь миллионы мужичков, хлынувшие с фронта после демобилизации, не забросят поля и не примутся разбойничать и воевать за кого ни попадя, только из-за безысходности от того, что придут те, кто называет себя властью, и все отберут. Они начнут думать, как пахать и сеять, потому что теперь отбирать будут не всё. Обыватель ценит, что в города вернулся порядок, рабочие – восьмичасовой рабочий день и права, что дала им новая власть, офицерство – то, что война закончилась с честью, и Россия, пусть и советская, едина и неделима, а человеку в погонах снова оказывается надлежащее уважение (для этого лишь надо быть лояльным новой власти и исправно выполнять свои служебные обязанности – хоть в новой армии, хоть в Красной Гвардии).
Конечно, в новой армии не нашлось места для бездельников, казнокрадов и тех, кто считал нижних чинов быдлом и относился к ним соответственно. Теперь нельзя бить солдата в морду. Впрочем, «дантисты» и раньше были среди нашего офицерства в меньшинстве. А на фронте такие, говорят, и вовсе быстро ловили «шальную пулю». Но, это все лирика, как говорит майор Османов; главное заключалось в том, что люди своими глазами увидели, что к власти пришел человек дела, а не пустопорожний болтун.
Вчера, после завершения скорого суда и последующего за ним наказания, майор Османов и комиссар Железняков долго беседовали с обывателями на стихийно собравшемся на станции сходе. В результате этого разговора в Новоалексеевке взамен убитого бандитами старосты избрали новую власть, которой было указано организовать похороны «братишек» в братской могиле за оградой кладбища. Трофейное оружие – два пулемета «Максим», один из которых оказался неисправен, и винтовки – собрали и снесли в оружейный вагон. Майор сказал, что оно потом нам может пригодиться.
После всех этих дел Османов ушел в свою святая святых – в радиовагон. Вышел он оттуда через час в приподнятом, даже веселом настроении. От него мы узнали, что передовые части корпуса полковника Бережного только что вошли в Кишинев, разогнав еще одну местную пародию на правительство под названием «Сфатул Церий».
Потом майор о чем-то тихо переговорил с комиссаром Железняковым. Мне показалось, что речь шла о знамени отряда. После этого комиссар взяв несколько казаков, самых уважаемых и авторитетных, и уехал вместе с ними на паровозе в Гениченск, который всего в одиннадцати верстах от Новоалексеевки.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Вечером, когда уже стемнело, майор отправил часть своих головорезов на станционной дрезине в разведывательный поиск на станцию Сальково. С ними же отправилось несколько казаков, обмотав копыта своих коней тряпками. Среди них был и старший урядник Хорьков, имевший два креста за добытых в немецком тылу офицеров. Приказ был – постараться, не проливая крови, взять «языков».
Дрезину хорошенько смазали, чтобы не скрипела при движении, и разведка отправилась в путь. Было всего часов шесть вечера. Зимой темнеет рано, и луна как раз была в своей минимальной фазе – как говорят поклонники мадам Блаватской, «в соединении с солнцем», а из-за низкой облачности не было видно даже звезд. Казаки на своих бесшумно ступающих в непроглядном мраке конях казались ожившими призраками. Следом за ними двигалась дрезина, тихо полязгивая и постукивая на стыках рельс.
Перекрестив их напоследок, я попросил Создателя о том, чтобы все у них вышло, как приказал майор Османов, без кровопролития и резни. Ведь сейчас нам противостоят не пьяные матросы, потерявшие от крови и вседозволенности человеческий облик, а всего лишь солдаты-запасники, которые, как им думается, выполняют свой воинский долг. И вина их лишь в том, что они оказались не на той стороне. Это все последствия того демократического бардака, в который ввергло Россию Временное правительство… С этими мыслями я и пошел в салон-вагон нашего поезда ужинать (или, как говорят товарищ Махно и его хлопцы, вечерять).
В салон-вагоне сидели майор Османов, войсковой старшина Миронов и Нестор Махно, неспешно хлебая густую горячую похлебку из свинины, лука, моркови, капусты и гречки. Они запивали ее крепким, черным как деготь, чаем. Раньше мне довольно редко приходилось употреблять такие пролетарские кушанья. Но за время путешествия с майором Османовым желудок мой привык ко всему. К тому же ежедневные конные поездки сильно влияют на аппетит, и при виде едящих живот мой взвыл, требуя немедленно присоединиться к этому празднику чревоугодия.
Молоденькая девочка (одна из тех, кто прибился к нашему эшелону после недавнего боя с матросами-душегубами) в белом халате, с выбивающимися из-под косынки рыжими локонами, поставила передо мной полную тарелку похлебки, стакан с горячим чаем в подстаканнике и положила чистую ложку, сказав при этом тихо: «Битте, герр офицер…»
«Из немцев-колонистов, наверное…» – подумал я, еще раз оглянувшись на нее, и, мысленно прочитав короткую молитву, принялся за еду.
Сказать честно, получить ужин из женских рук было гораздо приятнее, чем от матроса-вестового, или даже вышколенного официанта в ресторане. Это было как-то по-домашнему, что ли.
Разговор за столом шел, как ни странно, не о политике, а о еде. Наверное, потому, что отсутствовал комиссар Железняков, обычно все темы сводящий к классовому вопросу. Сейчас Нестор Махно допытывался у майора Османова, почему мусульмане не едят свинину и почему он, Османов, правоверный магометанин, с аппетитом употребляет сейчас эту похлебку вместе с остальными.
– Понимаешь, Нестор Иванович, – степенно отвечал Османов, отложив в сторону ложку. – Пророк разрешил своим воинам в походе есть все, что возможно, лишь бы не терять силы, а мы с вами сейчас как раз в походе. Это первое. Второе – это то, что запрет сей восходит ко временам куда как более древним, чем времена пророка Магомета. Древнейший способ длительного хранения мяса в жарких странах был следующим: его резали на тонкие ленты и высушивали в тени. Так можно было сохранить баранину, говядину, козлятину и конину. Но не свинину, которая из-за своей излишней жирности не сохнет, а гниет, становясь чистым ядом. Да и образ жизни, который ведут свиньи, изначально внушал людям отвращение. Вот и запретили – сперва иудеи, а потом и жившие рядом с ними арабы, даже прикасаться к свинье, считая, что это животное проклято, и само прикосновение к нему оскверняет правоверных. Но здесь и сейчас это не имеет никакого значения, потому что человек может осквернить себя только плохими поступками, а не тем, что он ест или пьет.
