бы справедливей назвать шалашом. Она была не выше конических стогов сена, разбросанных по полям. Даношу приходилось пригибаться, чтобы попасть в нее, поэтому, если погода позволяла это, он предпочитал спать снаружи.
Чтобы согреться, Данош перед сном всегда выпивал немного спиртного. Вот и сейчас, накинув на себя овчинную шубу в качестве одеяла, он поднял с циновки свою фляжку ромбовидной формы, подаренную ему много лет назад, поднес ее к губам и сделал большой глоток. Он почувствовал, как спиртное потекло по горлу, согревая его.
Данош мучительно обдумывал, что ему делать. У него не шло из головы, какие недобрые взгляды последнее время стала бросать на него повитуха.
За девять лет, прошедших с тех пор, как он стал жить под одной крышей с тетушкой Жужи, он узнал свою тещу настолько хорошо, насколько может пленник узнать своего похитителя. Данош наблюдал, как она поутру выбиралась из дома со своими неизменными корзинами, а затем возвращалась с ними, полными разных даров и поборов, как после полудня она снова выбредала наружу, чтобы перекусить в корчме семейства Цер. Он видел, как она относилась к его маленьким сыну и дочери, как внимательно следила за тем, чтобы они хорошо ели, как каждый день отправляла их в школу, а после школы гуляла с ними по своему саду, рассказывая им о растениях и предостерегая их от ядовитых ягод и цветов. Она была с ними так же нежна, заботлива и внимательна, как его собственная бабушка была нежна, заботлива и внимательна с ним, Даношем.
И все же опыт, накопленный Даношем от совместной жизни с повитухой, смог прояснить ему, какую опасную паутину она умела плести, какие коварные силки могла расставлять. Он понял, что то зелье, которое она варила на своей кухне, не всегда предназначалось для исцеления. А не так давно он случайно подслушал приглушенный ночной разговор повитухи с его женой и ее братьями. Это был разговор, не предназначенный для его ушей.
Поэтому однажды Данош не стал возвращаться вместе с остальными крестьянами в деревню, а просто остался на своем участке. Многие холостяки целыми неделями жили летом в поле на открытом воздухе, и он порой поступал точно так же, когда он был холост. Правда, сейчас он пошел на этот шаг по совершенно другим причинам, нежели в те времена.
Данош понимал, что не может бесконечно жить на своем участке. С приближением зимы ему придется вернуться в деревню. Последние несколько ночей он провел, прикидывая, где теперь будет жить. В конце концов он решил, что сможет устроиться в небольшом помещении в тыльной части своей цирюльни. Он совершенно точно знал, что больше никогда не сможет вернуться на Сиротскую улицу в дом номер один. Как и его тесть много лет назад, Данош понял, что ему не остается ничего иного, кроме как спасаться бегством.
Смертельный грипп, павшая империя и несбывшиеся мечты
[Тетушка Жужи] обладала большой наблюдательностью, острым умом и неисчерпаемой энергией. Она воплощала собой поистине образец беспринципности. Толстая, постоянно улыбающаяся, похожая на Будду, она знала все заботы и неурядицы жителей деревни.
Джек Маккормак, «Нью-Йорк таймс»
Носовой платок тетушки Жужи был мокрым. Повитуха, замочив его в приготовленном ею «марсельском уксусе»[9], теперь прижимала его ко рту и носу, чтобы защититься от болезни, которая валила окружающих с ног. Повитуха такого еще никогда не видела в своей жизни. Ее выпуклые, словно у ящерицы, глаза, выглядывавшие поверх платка, слезились и горели от насыщенных паров эфирных масел. Тем не менее ее обоняние травника могло безошибочно определить те травы, которые она намешала в свою смесь, а также вино, которое она добавила для дополнительного эффекта.
Это было просто поразительно, насколько быстро распространялся вирус и какой большой ущерб он наносил. Страна отправила на поля сражений три с половиной миллиона человек, и теперь, приближаясь к концу войны, насчитывала два миллиона жертв[10]. Однако новая болезнь, которую прозвали «испанкой», была не менее жестоким оружием. Она была похожа на выпущенного на волю невидимого зверя, который проявлял особый аппетит к молодежи. Повитуха не могла этого не заметить.
Мокрый носовой платок был ужасно холодным. Держать его рукой, которая страдала от артрита, было просто мучительно, и все же тетушка Жужи заставляла себя делать это. Она наклонилась, чтобы поднять с пола одеяло, и ее ладанка, всегда висевшая на шнурке у нее на шее, стала раскачиваться перед ее лицом. Повитуха была уверена, что амулеты в маленьком кожаном мешочке так же оберегают ее благополучие, как и «марсельский уксус». Кроме того, она объясняла свое относительно хорошее здоровье (несмотря на смертельный грипп, косивший всех вокруг) действием тех обрядов, которые она совершала у себя в доме. У нее не было сомнений, что они защищали ее. Тетушка Жужи часто думала, что, если бы гадзо, белые люди, уважали цыганскую магию, они не были бы такими слабыми телом.
Повитуха скатала поднятое одеяло в комок и засунула его в холщовый мешок, который принесла с собой из дома. После этого она вытерла руки мокрым носовым платком и опустилась на четвереньки. Ее черное шерстяное пальто сковывало ее движения. Его сшил для нее деревенский портной много лет назад, когда она была не такой раздобревшей, как теперь. Сейчас же, когда она присела на четвереньки и попыталась расправить образовавшиеся складки пальто, которые мешали ей, это у нее не получилось.
Рядом с тетушкой Жужи стояло деревянное ведро, которое она наполнила водой и уксусом. Она вытащила тряпку, которая плавала в нем, и принялась промывать земляной пол. Раз за разом, опуская тряпку в ведро, она выплескивала на пол перед собой новую порцию ледяной воды. Она могла видеть пар от своего дыхания, невольно пыхтя от усердия. Этим утром насквозь продуваемая сквозняками лачуга, в которой повитуха занималась уборкой, пока еще оставалась холодной.
Закончив мыть пол, тетушка Жужи поднялась и стала протирать грязные стены. Они тоже были холодными и влажными, с трещинами и щелями, из которых задувал ветер. Повитуха еще не видела более убогого жилища, чем эта лачуга деревенского глашатая[11], которая была самой маленькой в деревне.
В последнее время она провела в этой ветхой лачуге из двух комнат, ютившейся у реки, так много времени, что, даже закрыв глаза, могла по памяти воспроизвести каждую ее деталь: и плохо пригнанную дверь, и пустые шкафы, и выцветший гобелен, свисающий с расшатавшихся крючков в передней комнате. Сейчас лачуга пустовала, и повитухе не терпелось
