Читаем без скачивания Косьбы и судьбы - Ст. Кущёв

«И не успел я оглянуться, как сословные писательские взгляды на жизнь тех людей, с которыми я сошелся, усвоились мною и уже совершенно изгладили во мне все мои прежние попытки сделаться лучше. Взгляды эти под распущенность моей жизни подставили теорию, которая её оправдывала.

…Взгляды на жизнь этих людей, моих сотоварищей по писанию, состояли в том, что жизнь вообще идет развиваясь, и что в этом развитии главное участие принимаем мы, люди мысли, а из людей мысли главное влияние имеем мы – художники, поэты. Наше призвание – учить людей. Для того же, чтобы не представился тот естественный вопрос самому себе: что я знаю и чему мне учить, – в теории этой было выяснено, что этого и не нужно знать, а что художник и поэт бессознательно учат. Я считался чудесным художником и поэтом, и потому мне очень естественно было усвоить эту теорию. Я – художник, поэт – писал и учил, сам не зная чему. Мне за это платили деньги, у меня было прекрасное кушанье, помещение, женщины, общество; у меня была слава. Стало быть, то, чему я учил, было очень хорошо.

… Вера эта в значение поэзии и в развитие жизни была вера, и я был одним из жрецов ее. Быть жрецом ее было очень приятно и выгодно. И я довольно долго жил в этой вере, не сомневаясь в ее истинности. Но на второй и в особенности на третий год такой жизни я стал сомневаться в непогрешимости этой веры и стал ее исследовать. Первым поводом к сомнению было то, что я стал замечать, что жрецы этой веры не все были согласны между собой. Одни говорили: мы – самые хорошие и полезные учители; мы учим тому, что нужно, а другие учат неправильно. А другие говорили: нет – мы настоящие, а вот вы учите неправильно. И они спорили, ссорились, бранились, обманывали, плутовали друг против друга.

…Кроме того, было много между нами людей и не заботящихся о том, кто прав, кто не прав, а просто достигающих своих корыстных целей с помощью этой нашей деятельности. Все это заставило меня усомниться в истинности этой веры.

…Кроме того, усомнившись в истинности самой веры писательской, я стал внимательнее наблюдать жрецов ее и убедился, что почти все жрецы этой веры, писатели, были люди безнравственные и в большинстве люди плохие, ничтожные по характерам – много ниже тех людей, которых я встречал в моей прежней разгульной и военной жизни, но самоуверенные и довольные собой, как только могут быть довольны люди совсем святые или такие, которые и не знают, что такое святость. Люди эти мне опротивели, и сам себе я опротивел, и я понял, что вера эта – обман.

… Но странно то, что, хотя всю ложь этой веры я понял скоро и отрекся от нее, но от чина, данного мне этими людьми, – от чина художника, поэта, учителя – я не отрекся. Я наивно воображал, что я поэт, художник и могу учить всех, сам не зная, чему я учу. Я так и делал.

…Из сближения с этими людьми я вынес новый порок – до болезненности развившуюся гордость и сумасшедшую уверенность в том, что я призван учить людей, сам не зная чему» – Толстой Л. Н. «Исповедь».

Из длинного цитирования и многих неприведённых цитат следует только одно – Толстой интеллигентам ничем не обязан и «интеллигентом» не был. Следует отчётливо понимать, что он никто иной как «представитель» сословия дворянства. По недопустимой затянутости политического влияния в России – сословия, крайне реакционного. Но представитель не «яркий», а до чрезвычайности оригинальный: случайности личной судьбы (вместе с талантом) оградили его от развращения сословными привилегиями.

«Скромности у меня нет! вот мой большой недостаток. Что я такое? Один из четырех сыновей отставного подполковника, оставшийся с 7-летнего возраста без родителей под опекой женщин и посторонних, не. получивший ни светского, ни ученого образования и вышедший на волю 17-ти лет, без большого состояния, без всякого общественного положения и, главное, без правил; человек, расстроивший свои дела до последней крайности, без цели и наслаждения проведший лучшие года своей жизни, наконец изгнавший себя на Кавказ, чтоб бежать от долгов и, главное, привычек, а оттуда, придравшись к каким-то связям, существовавшим между его отцом и командующим армией, перешедший в Дунайскую армию 26 лет, прапорщиком, почти без средств, кроме жалованья (потому что те средства, которые у него есть, он должен употребить на уплату оставшихся долгов), без покровителей, без уменья жить в свете, без знания службы, без практических способностей; но – с огромным самолюбием! Да, вот мое общественное положение. Посмотрим, что такое моя личность…» – Толстой Л. Н. «Дневник» 7 июля. 1854.

Настойчивая потребность независимого развития преодолевает в молодом Толстом предварительные «виды» к службе. Он преждевременно оставляет университет и, вдохновлённый всё тем же «руссоизмом», обращается в «молодого помещика». Страстное (по собственному выражению) увлечение сельским хозяйством достигает степени всяческих изобретений и нововведений, Но не только неких неведомых «машин», он так же: «… сшил себе халат такой, чтобы в нем можно было и спать и ходить. Он заменял постель и одеяло. У него были такие длинные полы, которые на день пристегивались пуговицами внутрь».54

Эта деятельность имеет цель: юноша, полон самыми фантастическими мечтами о самообразовании. Реестр впечатляет: «… кроме подготовки к сдаче кандидатских экзаменов, еще… изучение языков – французского, русского, немецкого, английского, итальянского и латинского…, изучение истории, географии, статистики, математики, естествознания…, достижение «средней степени совершенства в музыке и живописи»… «практическую медицину и часть теоретической» и «сельское хозяйство», «как теоретически, так и практически».

Конечно же «молодой барин» не представлял себе всей косности деревенского хозяйства, которую взялся переустраивать на прогрессивный лад. Первый землеустроительный наскок окончился глубоким разочарованием. Он сбегает в Петербург. Да и возможно ли юноше, столь многообразно впечатлительному, выдержать подобную схиму? Но такое намерение доказывает чрезвычайно развитую способность к самостоятельной деятельности

Однако хозяйственная неудача не лишила его более важного – того, что закладывается только в юности. Глубокий ум и нравственность Толстого позволили ему пройти некое трудовое самовоспитание. Много позже это проявится в очень показательной сцене общения Левина с нерадивыми работниками. Может быть, это было и проявлением аристократической гордости, которая в кои веки, оказалась употреблённой правильно. По какому-то наитию, он чувствует, что только равенство в навыке труда даёт право распоряжаться:

«Это было нехорошо, но на рабочих Левин редко сердился. Когда Василий подошел, Левин велел ему отвесть лошадь на рубеж.

– Ничего, сударь, затянет, – отвечал Василий.

– Пожалуйста, не рассуждай, – сказал Левин, – а делай, что говорят.

– Слушаю-с, – ответил Василий и взялся за голову лошади….

– А отчего у вас земля непросеянная? – сказал Левин. —

Уж не раз испытав с пользою известное ему средство заглушать свою досаду и все, кажущееся дурным, сделать опять хорошим, Левин и теперь употребил это средство. Он посмотрел, как шагал Мишка, ворочая огромные комья земли, налипавшей на каждой ноге, слез с лошади, взял у Василья севалку и пошел рассевать. – Где ты остановился?…. Левин пошел, как умел, высевать землю с семенами. Ходить было трудно, как по болоту, и Левин, пройдя леху,

запотел и, остановившись, отдал севалку. – Ну, барин, на лето чур меня не ругать за эту лежу, – сказал Василий. – А что? – весело сказал Левин, чувствуя уже действительность употребленного средства» – Толстой Л. Н «Анна Каренина».

Важно добавить, что Толстому абсолютно чужда тема «маленького человека», воспетая русской интеллигенцией. А причина именно здесь. «Маленький человек» – уродливая спекуляция, которая может поселиться в голове только людей, лишенных возможности своим трудом сводить концы с концами в обустройстве жизни. Как объективный факт, «этот человек» существовал, но Толстому нет до него дела – надо помогать не заболеть здоровым, а не копаться в язвах уже больных….

Феодальное хозяйство только в «высших запросах прихоти» необходимого исторического развития преодолевает свою самодостаточность: всякий человек в нём достаточно универсален для грубого, но полнокровного выживания. С переходом к капитализму появляется огромное число людей на жалованьи, заведомый недостаток которого приводит их к перманентной, ущербной беспомощности. Поэтому отвращение Толстого к интеллигентным литературным кругам, очевидно, вызвано очень глубоким, вероятно, неясным для самих участников, расхождением в основах мировоззрений некоего «политэкономического» порядка.

Толстой сумел сказать непреходяще верное слово не только о своих классовых заклятых побратимах – крестьянах, но собою отчасти прикрыл грех «одноклассников». Недаром на излёте новейшей истории в некоторых европейских странах стали удерживать в конституции совсем уж, казалось бы, вырожденный в «классовое слабоумие» остаток дворянства высшего достоинства. Вдруг простая независимость от товарного капитализма, одна надежда бывших поданных на остаток рыцарской феодальной чести, прямо противоположной глобализму товарного капиталистического оборота, преодолевает там и сям насмешки республиканцев перед жёсткой необходимостью иметь как пример – иной этический критерий поведения, нежели «рациональность» прямой личной выгоды.