– сирота из Норвегии, которую она взяла на свое попечение. И хотя мать и сестра не поверили ей, а зять называл ребенка не иначе, как «эсэсовский ублюдок», она продолжала твердить, что эта норвежская девочка – ее приемная дочь. Это был не последний раз, когда она пыталась скрыть крутые повороты своей жизни. Но прошлое продолжало время от времени стучать в ее двери.
Так, два американских солдата появились у порога ее дома в Бад-Тёльце в апреле 1947 года, в самый разгар весны. На солдатах были белые гетры и белые каски с буквами MP[32]. Все знали, что они означают. Американские военные полицейские изъявили намерение тотчас забрать Эмилию с собой, прямо как есть, в ее голубой национальной баварской юбке в цветочек. Она собрала чемодан и попрощалась с матерью и дочкой Гизелой, которой было только три года. Девочка видела страх взрослых перед людьми в белых касках и тоже испугалась. Эмилия попыталась всех успокоить.
[(41) «Меня же не арестовывают! Просто мне надо кое-что рассказать о моей службе».]
Но солдаты вывели ее из дома, крепко держа за плечи.
Словно сквозь строй, они провели Эмилию по улицам города, где ее знал каждый. Дочка бежала следом; уговоры матери ее не успокоили. Когда они подошли к зарешеченным воротам казармы, девочку отогнали прочь как надоедливую муху. Эмилию провели в ворота крепости с двумя круглыми башнями, мимо которых она проходила раньше каждый день. Здесь она когда-то работала, здесь познакомилась с отцом Гизелы. В корпусах бывшей юнкерской школы СС в Бад-Тёльце теперь размещалась американская казарма.
Эмилия Эдельман понадобилась американцам как свидетельница по делу о возмездии рухнувшему режиму. За несколько месяцев до этого, на суде в Нюрнберге, союзники огласили приговор главным военным преступникам, двенадцать из которых были приговорены к смерти. Этот суд послужил прологом двенадцати следующих процессов, которые американский военный трибунал провел против врачей и юристов, промышленников и руководителей предприятий, военачальников и политиков, а также против членов СС и сотрудников полиции, служивших нацистской системе и идеологии.
В процессе по делу Главного управления СС по вопросам расы и поселений обвинение было выдвинуто и в отношении «Лебенсборна». Для этой организации Эмилия Эдельман, работавшая там делопроизводителем, занималась подбором приемных родителей для внебрачных «восточных детей», зачатых, по большей части, немецкими солдатами с норвежскими женщинами. В приюте «Лебенсборн» Эмилия и сама родила внебрачную дочь от оберштурмбаннфюрера СС[33] Эрнста Кемпера. Об этом отрезке своей жизни в Норвегии она предпочитала не распространяться. Теперь же ей предстояло выступить свидетельницей в процессе, который был призван рассеять дикие фантазии, окружавшие деятельность приютов «Лебенсборна».
Одиночная камера номер 389. Здесь, в «крыле свидетелей» следственной тюрьмы в Нюрнберге, за Эмилией захлопнулась железная дверь.
[(42) «Беспомощно смотрела она на зарешеченное окно в стене под потолком. У нее кружилась голова, она ощущала тяжесть и стеснение в груди, от сырого воздуха перехватывало дыхание. Она упала на застеленные серым одеялом нары и расплакалась. Чего они от нее хотели, почему ее заперли в одиночную камеру?»]
За решеткой она провела несколько месяцев. Как благодарна была она судьбе, когда в камере появился человек, тепло заговоривший с ней! Он представился Хорстом Вагнером, сказал, что занимается поручениями от заключенных, и отчасти ему удалось успокоить страхи Эмилии. На следующий день она написала своим родным в Бад-Тёльц. В письмах домой, где ее ждали мать и дочь, она писала о своем самочувствии и о ходе процесса. В остальном письма касались чисто практических вещей: оплаты ее счетов в страховой больничной кассе, необходимости второго полотенца. Она спрашивала: хватает ли картофеля у них в Бад-Тёльце? Как о чем-то второстепенном спрашивала она и о дочери.
О чем она не писала, так это о приятном господине Вагнере, хотя он стал тем человеком, который теперь заполнял ее мысли каждый час пребывания в тюрьме. Именно с ним была другая, тщательно скрываемая переписка, измеряемая сотнями страстных посланий, в которых они оба создавали некий параллельный мир. Каким-то непостижимым способом им удавалось обмениваться письмами.
[(43) «Все, что есть у меня и во мне, все мое бытие и существо, принадлежат тебе, возьми меня всю и позволь мне всегда быть в тебе. Пусть сольется наша горячая пылающая кровь, на ней воздвигнем мы для нас двоих бесконечное прекрасное счастье, и никакой силе не позволим мы его у нас отнять. Я люблю твое бушующее сердце, твой пламенный взгляд, твои исцеляющие руки, твою одухотворенную речь – всё, что есть для меня в слове «ты», – и мне нужен ты, чтобы мое сердце могло дышать. Без тебя оно просто не сможет жить».]
Так писала женщина, которая в тот же день сообщала в письме своим родным самые обыденные вещи. А на другом этаже, в другой камере, он писал ей ответные письма, в которых столь же бурно вздымались моря цветов, крови и страсти, волны света несли любящих, они сливались в одно, и жизнь наполнялась счастьем…
Всего через несколько недель Эмилия Эдельман и Хорст Вагнер окончательно потеряли голову друг от друга. Из камеры в камеру передавались высокопарные любовные клятвы, каждую встречу они превозносили до высот брака, заключенного на небесах. Строки дышали величественным стилем прозы Третьего рейха. Тюремное заключение Эмилии не только придавало ее страсти болезненное очарование чего-то запретного, но и было сродни освобождению от оков мира снаружи.
[(44) «Это самое ценное познание, что я обрела здесь. Ты стал средоточием и смыслом моей жизни. Что принесет нам время, мне неизвестно».]
Более полугода провела она между этой любовью в тюремных застенках, тоской по семье в Бад-Тёльце и допросами в здании Нюрнбергского суда. Но процесс по делу «Лебенсборна» неумолимо возвращал к действительности, с которой она утратила всякую связь в мечтах о совместной жизни с Хорстом Вагнером. В тюремных коридорах она встречала своих прежних эсэсовских коллег по «Лебенсборну»: юрисконсульта Гюнтера Теша, свою начальницу Инге Фирметц и управляющего Макса Зольмана. Отвечая на вопросы американских следователей, Эмилия говорила не о задачах этой организации в отношении «нордической расы», а о социальной опеке над многострадальными матерями внебрачных детей. Такому изложению фактов и последовал Военный трибунал США в своем решении, «Лебенсборн» был признан национал-социалистическим благотворительным учреждением. Все ответственные чиновники СС, задействованные в «нордизации немецкого народа», были освобождены от обвинений в преступлениях против человечности.
В декабре 1947 года Эмилия Эдельман была освобождена из Нюрнбергской следственной тюрьмы и вернулась домой в Бад-Тёльц. В купе
