– И как же надо себя вести?
Молодая полька по имени Ванда слегка запнулась. Однако проговорила:
– Если приедет молодой человек, желающий купить девушку, то она должна держаться робко и скромно, опускать очи долу, стыдливо закрываться. Считается, что так легче заинтересовать тех, кто помоложе.
– А старики?
– С ними все иначе. Им нужно смотреть прямо в глаза, и чтоб взгляд был пылкий, горячий – такой, что сулит любые наслаждения, лишь бы они выложили свои денежки…[47] Ну вот, приехал, значит, к нашему господину старый как вечность паша из Трапезунда. Наш господин выстроил в ряд лучших девушек, а среди них поставил и меня. Всем нам строго приказали, как надлежит себя держать. Паша, опираясь на костыли, проковылял перед нами и каждую оглядел с головы до пят. А я как взглянула на него, так чуть не сомлела: старый, сгорбленный, глаза гноятся, голос – как треск сломанной сухой ветки… А он возьми и укажи на меня!.. Вывели меня из ряда едва живую, и сам господин проводил меня вместе с этим пашой в отдельную комнату, где тот должен был осмотреть меня подробнее. Наш господин по пути подавал мне знаки глазами – мол, не забывайся. Но для себя я твердо решила: буду действовать не так, как меня учили.
– И добилась своего?
– Да. Старый паша несколько раз ко мне подступался, но я и бровью не повела, а наш господин чуть не лопнул от гнева. Тогда паша сказал ему при мне: «Ну, что ж! Она, конечно, хороша собой, но огня в ней нету. Не хочу ее!» Так и уехал, никого не купил…
– Я бы точно так же сделала!
– А я бы уже не стала. Будь что будет. Потому что потом в течение недели били меня трижды на день так, что я память теряла. Не хочу больше такого. Лишь бы тот паша снова не приехал.
Девушку пробрала дрожь.
Настуся утешила ее как могла:
– Да ведь он тебя больше не выберет!
– Как бы не так! Он уже и забудет, что однажды видел меня. Приоденут по-другому, волосы пустят не назад, а волной на грудь – видишь, какие красивые да ухоженные? Генуэзцы знают, как этого добиться!
Полька указала на свои густые блестящие волосы и, переведя дух, добавила:
– Мучает меня предчувствие, что этот труп смердящий все-таки купит меня!
Она заплакала.
– А что ж он тебе сделает, если ты не любишь его, даже если купит?
– Эх, ничего-то ты не знаешь о том, что они выделывают с непокорными невольницами, с теми, кто не желает исполнять их прихоти! Поживешь здесь, многое услышишь. Между нами есть и такие, что побывали в гаремах Цареграда, Смирны и Египта. Страшные вещи рассказывают…
Настуся задумалась.
Перед глазами у нее все еще стояла разорванная цепь на стене храма отцов тринитариев – как образ того светлого, что могло с ней однажды случиться. Только теперь она окончательно поняла, в чем главное отличие невольника от свободного человека. Ржавая цепь над входом в Тринитарианскую церковь виделась ей золотым символом, самым дорогим на свете.
Вдруг она загадала: если сегодня услышит звуки колокола на этой церкви, то вскоре обретет свободу.
Вспомнилось ей, что отец не любил, когда она загадывала, – не терпел суеверий. Но сейчас она не могла противиться порыву, только что родившемуся в ее душе, хоть и отчаянно боролась. «Может, сегодня воскресенье?» – с надеждой подумала она. В дороге Настуся потеряла счет дням, но боялась спросить подругу по несчастью: хотела как можно дольше обманываться надеждой. Если сегодня и в самом деле воскресенье, то вот-вот у монахов-тринитариев должны зазвонить к вечерней службе. И этот звон станет для нее верным знаком, что будет она свободна, увидит волю, свой дом и родной край. Эти два понятия – родной край и свобода – сплелись в ее мыслях и мечтах неразрывно.
«Ошибался отец, когда говорил, что здоровье – наивысшее благо для человека, – подумала она. – Потому что еще большее благо – свобода».
Но не позволила себе увязнуть в глубинах собственной души, понимая, что веселый настрой и ощущение радости жизни – ее единственная защита.
– Не горюй, – обратилась она к польке. – Что должно сбыться, то и сбудется.
И затянула такую лихую припевку, что и Ванда повеселела.
Так проговорили они до самого вечера – а колокол не зазвонил… Вернулись с работы остальные невольницы. От той, что носила красную ленту, узнала Настуся, что уже завтра поведут ее в школу и что там уже учатся двадцать девушек, не считая ее. Девушка с красной лентой – еврейка с Киевщины, есть там еще две гречанки и другие невольницы из дальних земель. А главные наставники – турок и итальянец…
Уже поздним вечером девушки снова стали расходиться.
– Куда же вы теперь? – спросила Настуся.
– Опять в школу, да только в легкую, – ответила полька.
– Там учат женщины, – добавила другая девушка.
– И ты тоже туда завтра пойдешь, – заметила третья. – Придется идти, хотя, наверно, ты уже немного умеешь делать то, чему там учат.
Настусе было страшно интересно взглянуть на эту школу невольниц. В ту ночь она почти совсем не спала.
Глава V
В школе невольниц в страшном городе Кафе
Всякая школа учит не для себя, а для жизни
I am miserable and in a manner imprisoned and weighed down with fetters till with the light of Thy presence Thou comforlesi me, givest me liberty and showest me Thy friendly countenance…[48]
1
С волнением собиралась Настуся в невольничью школу. Знала – именно там будет заложен фундамент ее дальнейшей судьбы, доброй или злой. Либо ради удачного побега, либо ради дальнейшей жизни в этом краю – так или иначе, но она должна знать здешние нравы, обычаи и то, чего от нее потребует жизнь невольницы. Понимала это так же ясно, как молитву «Отче наш», которую беспрестанно твердила про себя.
Она долго размышляла и твердо постановила для себя: усердно усваивать все, чему в той школе станут учить. И еще кое о чем подумывала, хоть в душе и стыдилась этих мыслей…
Например, о том, как понравиться учителям. Перебирала в уме намеки и слова невольниц о том, как вести себя с молодыми и старыми мужчинами, но стеснялась расспросить подробнее.
Когда же впервые шла вместе с другими девушками через сад к соседнему дому, где помещалась школа для невольниц, ее глазам предстала страшная картина. На улице, за железной оградой, проломы в которой были кое-как забиты досками, извивался в цепях обнаженный невольник с клеймом на лице. Из груди его вместе со стонами вырывались всего два слова на нашем языке: «О Боже!.. О Господи!..» Кости его рук и ног были переломаны, их обломки торчали наружу сквозь разорванную кожу. Как раз в это время на него спустили громадных изголодавшихся псов – терзать несчастную жертву. А вокруг стояла стража, чтобы невольника из сострадания не добили христиане, так как ему было предназначено испустить дух от голода, жажды и потери крови[49].
