Читаем без скачивания Куда ты скачешь гордый конь… - Андрей Синельников

Всесильный князь-кесарь готовился ехать сегодня на охоту. Ныне он один знаменитый князь-кесарь Ромодановский не оставлял соколиной охоты и совершал ее с прежней торжественностью.

Холопы его ловили для нее птиц над озерами, над большими реками, на берегах морей, по пескам, большей частью сетями, чтоб не помять или не дай бог не поранить, забаву хозяйскую.

Забавлялся он этим обычно по осени, когда хлеб был убран с полей. Тогда князь-кесарь отправлялся из Москвы, чтобы в ее окрестностях и в рощах, прилегающих к селам Коломенскому, Измайлову и другим, потешиться любимым делом своим – соколиной охотой, которую любил до страсти. В день, назначенный для охоты, множество ловчих, сокольничих, подсокольничих и поддатней, в зеленых чекменях с золотыми или серебряными нашивками, опушенных иногда соболями, в красных шароварах и желтых сапогах, в длинных, по локоть, лосинных рукавицах и горностаевых шапках, с перевязями через плечо – одна из серебряной тесьмы, к которой привешена была, обитая бархатом лядунка, и другая – из золотой тесьмы, на которой висел серебряный рог, – опоясанные ремнями, кои увешаны были кольцами, ждали у ворот появления князя-кесаря. По данному знаку, при звуках рогов выезжали они на горских лошадях в поле. Одни вели за собой на смычках своры собак, другие на прикрепленных к пальцам стальных кляпышках, специально сделанных палочках, на которых держат охотники соколов и кречетов, обвитых серебряной или золотой проволокой, несли сибирских кречетов с подвешенными к ним бубенчиками, под бархатными клобучками, шитыми серебром, золотом или разноцветными шелками.

Князь-кесарь приглашал обыкновенно многих для участия в этой забаве. Он сам выезжал на арабском жеребце. Свита его, простиравшаяся иногда до несколько сот человек, вся посажена была на лошадей из его конюшен. Большой обоз со съестными припасами и напитками ехал вслед. Во время охоты подсокольники подавали князю и гостям его кляпыши с кречетами. Собаки напускались для отыскания добычи, едва она подымалась, державшие на руках кречетов снимали с них клобучки, и громкие крики одобрения сопровождали этих верных охотников, когда, пустившись стрелой на добычу и поразив ее, они по свисту сокольничего возвращались к своим господам. Охота оканчивалась сытным обедом. Те из простых ловчих или сокольничих, которые имели случай отличиться, удостаивались чести разделять трапезу князя. Потом следовала общая попойка, и чем ловля была успешнее, тем пир был шумнее. Широко жил Федор. А еще, раз в год приезжали к нему с челобитьем братья с далекого острова Мальта, за своим соколом Мальтийским, святыней своей и талисманом. Всегда князь им оберег их давал, как давали все его пращуры и предки, пращурам и предкам рыцарей мальтийских эту заговоренную птицу.

Сегодня он собирался как-то неохотно, чего-то свербело у него в голове и болело сердце. Такого не было никогда перед долгожданной забавой. Да и вроде бы не с чего. Он получил место свое из рук отца, еще до того, как батюшку растерзали стрельцы во время бунта. Видно чувствовал старый лис, что не долго жить осталось, потому посвятил его загодя. Службу же свою они служили с давних пор. С того далекого далека, когда один из сыновей самого Всеволода Большое Гнездо, младшего брата и продолжателя дела Андрея Боголюбского, получив в удел Стародуб на Клязьме, по изгойской своей доле ушел в братские дружины, а после возвращения из Заморских земель основал в уделе своем Приорат братьев Сионских. С тех пор все князья Стародубские, а позже и Пожарские, от них род ведущие, а затем и они Ромодановские, «Ромовой Данные», как шутил его отец, тянули лямку Приоров братства Сионского. Визитеров. Навигаторов. Тех, кто из Нави пригляд за этой землей, на которой сидит, имеет.

Они много чего имели на своем родовом гербе – князья Ромодановские, природные Рюриковичи, коренные медвежьи роды, стоявшие на охране и защите Дерева Познания, но он Федор предпочитал на воротах своего дома щит с гербом всадников Богородицы Сионской – грифоном. Правда не золотым, как у Романовых или Салтыковых, с родом которых и породнился, женившись на Прасковье, сестре жены царя Ивана Алексеевича, а с черным грифоном – символом догляда властного. Не любил он золотой сети, но служил ей честно. Опять же не в пример старым боярам пузатым, и бородатым Федор брился начисто, оставляя на лице лишь лихие запорожские усы. А не в пример новой дворне, стригся под горшок, по-казачьи, не надевая парики их напудренные, или отращивая волосы до плеч, чтобы брадобреям мучиться, подвивая их и расчесывая. Так что внешне он больше походил не на боярина московского или кавалера иноземного, а на вольного гетмана казачьего или воеводу ордынского, чем не прибавлял любви к себе ни у тех, ни у этих, но о чем и не задумывался нимало.

Он участвовал в воспитании Петра с малолетства, получив на то свои указания, от своих властителей. В потехи с ним играл, в походы хаживал, солдатиков двигал. Тихо приучил государя обращаться к себе почтительно. «Ваше величество», «Сир», или «князь-кесарь» придавая титулу, совсем не простой смысл. Письма от князя-кесаря приучил Петра называть «Письмо Ваше государское…», самого же подписываться «Вашего Величества нижайший подданный Петр»

– А кому и быть князем-цезарем, как не тем, кто ему Ромовой Дан? – ворчал не старый Федор, все-таки собираясь на охоту.

Он вообще часто ворчал последнее время. Ворчал, выдавая жалование всем этим царям Петру да Ивану, царевнам, царицам и всей этой расфуфыренной семейке Романовых, посаженных на Русскую землю, скрупулезно считая, сколько убыло из приоратской казны, на все их потешки, разносолы и балы-парады. Ворчал, что вообще назвались новые цари Романовыми, вроде, как тоже облокотиться на старые Ромовы норовят, вспомнили, что они род от старых волхвов прусских ведут, перевертыши. Ворчал, выдавая государевы медальоны побочным отпрыскам всех этих царей и царевен. Ворчал, устанавливая надзор над всеми, но более над такими вот побочными детками во избежание воровства и смуты. Помнил рассказки про Кудеяра, побочного сынка царя Василия, братца Ивана Грозного. Прохлопали тогда, еще нахлебаемся, предупреждал его убиенный отец. Однако ни это не давало ему покоя сегодня. Что-то другое. Он никак не мог уцепить – что? А потому и не находил себе места. С ним такого не бывало, что б он не мог веревочку за хвостик ухватить. Он крякнул и решился.

– Позовите ко мне ворожейку мою! – буркнул слуге, сам собою недовольный, – Входи любезная душа моя, – встретил ее на пороге, – Поведай, чего меня гложет сегодня.

– Вот чего я тебе скажу, соколик мой, – она его нянкала еще с пеленок, и потому он для нее все еще был маленьким и беззащитным, – Надоть тебе в Алексеевскую обитель сходить. Да сходить, а не съездить. Там иконка Богородицы Грузинской есть.

– Знаю, знаю голубушка, та, что нам хан Аббас прислал. Это та, что Боголюбский сыну своему Георгию давал в благословление, когда он с царицей Тамарой под венец пошел.

– Все ты знаешь. Касатик мой. Она, она. Так вот ты ей дары поднеси. А более, – она понизила голос почти до шепота, – Более поднеси дары иконке, что с Богородицы Владимирской списана. Она там, в маленькой часовенке. Что у озерца Лебяжьего на берегу стоит. О ней ужо и не помнит никто. Так ты ей дары поднеси и прощения попроси.

– За что бабушка? – изумился Федор.

– Будет за что. Ты попроси. От спроса язык не отсохнет, Да за спрос и денег не берут. Ступай. Всех за собой не тяни. Возьми двух людишек верных, и ступай. А в монастырь один иди. Богородица защитит, – она размашисто перекрестила его, – Ступай, – поцеловала в лоб, как малого и слегка стукнула по лбу как делала в детстве, – Бодрянку мою пей. Она от сглазу, от оговору, а более того, от отрав всяческих очень способна, – повернулась и вышла в дверь.

Глава Розыскного приказу кликнул двух ближних холопов и велел им собрать дары побогаче, дабы отнесть в Алексеевскую обитель, а охоту отложить на денек – два. Это было не в новинку. Дары да посылы сестрам Алексеевским несли все издревле и по нынешнее время. Даже усопшая царица Наталья и ныне здравствующая царевна Софья не забывали это делать всегда. Правда от князя-кесаря такое было впервой, ну да чего у него на уме, то лучше не знать и не ведать.

В обитель Федор подходил, подходил, а не подъезжал, как и наказывала ведунья, с дарами к обедне. Сестрам пожелал доброго здравия и полный кузов добра, отдал дары, взяв токмо две свечи. В церкву пошел один. Поставил свечу Богородице Грузинской чудотворной, что спасла Москву от моровой язвы лет как полста назад. Шепотом спросил у смиренницы, где тут часовенка старая и, увидев удивленно распахнутые глаза и вскинутые ресницы, понял, что ой не спроста его сюда чародейка направила. Смиренница юркнула меж изб и на смену ей вышла сестра всей статью своей напоминающая скорее царевну-лебедь из сказов старых, чем монашку затворницу.