Читаем без скачивания Москва-Сити - Фридрих Незнанский

Да, мэрия… Помнится, когда он решился на этот шаг – войти в команду будущего мэра, многие его приятели – все больше сослуживцы с похожей карьерой – смотрели на него с какой-то жалостью: такие, мол, возможности с этой перестройкой открываются в аппарате, а ты, Гога, дурака валяешь… Как раз наступало время, когда хлопцы из ЦК, глядя на старших товарищей, дружно прильнули к обнажившимся вдруг для доступа сосцам национального богатства; одни тогда пошли в большую власть, в депутаты, в министры, другие, пользуясь неограниченными возможностями пребывания наверху, кинулись в бизнес, в банковское дело, в магнаты массмедиа – там, в редакциях, на телевидении, Георгий Андреевич почему-то встречал особо много лиц, знакомых по коридорам Старой площади. Ну а он пошел за мэром. Собственно, мэр тогда еще мэром не был, вообще существовал пока на вторых, третьих ролях в городской власти, но Георгий Андреевич каким-то высшим чутьем угадал: вот как раз тот, кто ему нужен, за кого следует держаться. В общем-то и это тоже было понятно: ему, как и многим людям в стране, уже до смерти надоели говоруны, хотелось увидеть того, кто шел бы во власть, умея делать дело, обладая конкретной деловой хваткой. Короче, он выбрал себе лидера. Сделал ставку на будущего мэра – и не ошибся: вскоре тот поднялся высоко. А вместе с ним поднялся и Георгий Андреевич, да так, как ему при прежней власти даже и не снилось. Мало того, ему, как волонтеру первого призыва, было особое доверие, а где особое доверие, там и особые милости… Кроме того, что было очень важным по нынешним временам, мэр, сделав человека своим, никогда его не предавал, не сдавал, как модно теперь говорить, используя криминальный жаргон. Может быть, поэтому у мэра и была настоящая команда, где один – за всех, все – за одного, хотя собиралась команда с бору по сосенке и много в ней было не аппаратчиков, а технарей с производства и особенно любимых мэром строителей.

То есть Георгий-то Андреевич знал, что «дружная команда», «монолит» – это во многом лишь красивые слова, но он знал также, как хотелось мэру видеть эту свою команду именно такой, и для пользы дела он заставлял себя видеть и считать так же, как и шеф. А уж что Георгий Андреевич думал на самом деле – это было загнано так глубоко внутрь, что как бы и не интересовало его самого.

Так было обычно. Но теперь – больной, раненный – он не мог позволить себе кривить душой хоть в чем-то, потому что сейчас мог надеяться только на самого себя, а стало быть, обязан был видеть все вокруг совершенно объективно. Стоит охрана у двери – честь и хвала тому, кто об этом позаботился; ищет что-то милиция – честь и хвала ей; собирается посетить мэр – десять тысяч лет жизни ему! Но надеяться, рассчитывать в сложившейся ситуации он может только на самого себя, и верить он сейчас может не следователю, не охраннику, не мэру – только самому себе!

Плохо, конечно, что он здесь напрочь отрезан от внешнего мира. Вот если бы добиться у лечащего врача разрешения на пользование персональным компьютером! Можно было бы по-прежнему или почти по-прежнему участвовать во всех делах, среди которых есть и весьма неотложные, и такие, которые никому другому никак не доверить. Да и просто – был бы «комп», Георгий Андреевич вышел бы сейчас в сайт новостей и сразу увидел бы всю информацию о покушении, а увидев, глядишь, и решил бы этот кроссворд – кто в него стрелял – сам, намного раньше официальных сыщиков. Но компьютера у него, увы, нет, и это при том, что он во что бы то ни стало должен, кровь из носу, иметь к приходу следователя более или менее ясную картину событий…

Как раз на этом месте его раздумий в палату вкатилась тележка с обедом, толкаемая дежурившей сегодня сестричкой Варей. К Варе хозяин палаты был неравнодушен и звал ее в шутку то Варвареткой, то Барбарой, чем приводил девушку в легкое недоумение: ее восьми классов и медучилища явно не хватало для разгадки этой словесной игры.

– Обедать будете, Георгий Андреевич? – спросила Варя.

– Если с вином, то буду, – пошутил он, улыбнувшись девчонке как можно обаятельнее.

Но у Варваретки, как у девушки простой, явно было напряженно с юмором.

– Еще чего! – грубовато отреагировала она. – Какое вам вино, вы же больной!

– Я не больной, я грузин, – засмеялся Георгий Андреевич, – а грузины все болезни вином лечат. Да шучу я, шучу, Барбариска, – пояснил он, снова заметив в ее глазах настороженное непонимание.

Вот так же она смотрела на него первое время, когда он называл ее то какой-то Барбариской, то Барбареткой, пока он не объяснил ей, что Варвара – это все равно что Барбара.

– Как Брыльска? – обрадовалась Варька. – Которая в «Иронии судьбы»?

– Ну, если хочешь, как Брыльска. Или как Стрейзанд.

– Стрейзанд – это кто? – спросила она. – Опять смеетесь, да? Это небось мужик какой-нибудь…

Не знала Варька Барбару Стрейзанд, ну и что из того? Такое поколение – знают только то, на что упал глаз, а то, что надо как бы специально узнавать, – их не интересует и даже отталкивает, и с этим – никуда не денешься – приходится считаться.

То ли сказывалось ранение, некоторый застой крови в чреслах, то ли его кавказский темперамент, но уже сам вид этой молодой, здоровой девчушки необыкновенно волновал его, пробуждал в нем желание. Конечно, он держал себя в руках, но от легкого трепа, от подшучиваний удержаться не мог. То он просил ее посидеть у постели, не убегать, то просил рассказать о себе, и девчонка охотно ему рассказывала про свою семью – семья была бедная, рабочая; рассказывала про своего парня – «такой дурак!» – и особенно много про бабку. Оказывается, бабка у Вари по матери была гречанка – вот откуда у нее такие черные вьющиеся волосы. Рассказывала, что она только этим летом кончила училище и теперь мечтает поступить в институт, хочет стать стоматологом – стоматологи много получают. «Хоть нажрусь досыта, верно?» Но все эти беседы и его подшучивания ничего в их отношениях не меняли. Она разговаривала с ним, наверно, как разговаривала и с отцом – снисходительно, невнимательно к ответам, как разговаривают с человеком много старше и не имеющим никакого сексуального окраса. Георгия же Андреевича совсем не отечески интересовали и ее кудряшки, и высокая молодая грудь, и особенно просвечивающие сквозь ее нейлоновый костюмчик очертания модных трусиков. Трусики Варька любила эротичные, ничего, наверно, не прикрывающие и обязательно с цветными кантиками по обхвату ноги. И кантики эти так играли, когда она выходила из палаты, что темпераментный Георгий Андреевич начинал ощущать себя не больным на больничной койке, а зрителем какого-нибудь забойного стриптиз-шоу – когда вроде бы и стыдновато, и не очень прилично, а все равно не можешь оторвать глаз. Он, конечно, понимал, что вряд ли может на что-то рассчитывать. Кто он для нее? Старик, пациент – особенно после того как она ставила ему клизмы или вытаскивала из-под него судно. Да он, если честно, ни на что особо и не рассчитывал – не растлитель же он малолетних, в самом-то деле, у него ведь за стенами этой палаты есть и красавица жена, и любимая женщина (не жаловал Георгий Андреевич грубоватое русское слово «любовница» – казалось оно ему неприличным, чуть ли не матерным). А вот смотреть на нее готов был сколько угодно. Размышляя об этом наваждении, он даже подумал, что жена, наверно, не только приревновала бы, нет – осудила бы его за этот интерес к девочке. «Подумай, Гоги, – сказала бы она, – у нас дочки скоро достигнут такого возраста, ты же не хочешь, чтобы какой-нибудь немолодой козел…» Ну в этом духе. А вот Настя, любимая женщина, та, пожалуй, поняла бы. Поняла бы, что не о грязных помыслах речь – просто так он чувствует себя живым, полноценным человеком.

А кроме того, Варька напоминала ему девочку из его родного Боржоми, что жила по соседству, во дворе с большим тутовым деревом, ходила в одну с ним школу. У нее были такие же завивающиеся в мелкое кольцо темные волосы и такая же молочно-белая кожа, так усыпанная по груди и плечам веснушками, что всегда хотелось узнать: а там, под платьем, она такая же веснушчатая или нет?… Сейчас его собственные дочки – ровесницы той девочки из соседнего двора, но он, если честно, приходит в ужас, когда думает о том, что, может, есть на свете какой-то мальчик или не мальчик, который смотрит на его девочек такими же жаркими, жадными глазами, какими смотрел тогда он…

Георгий Андреевич поел, не чувствуя того, что попадает в рот. Он хоть и любит хороший стол, но разве же не понимает, что не в ресторан попал. Есть можно – и ладно. А в обычных, муниципальных, говорят, кормят теперь чуть ли не хуже, чем в тюрьме… Сдвинул поднос с пустыми тарелками и замер, ожидая, когда придет Варя и уберет, продолжая размышлять все о том же. Да, семья – это тыл, это самое надежное и святое, что может быть у человека. А как же Настя? – спросил он себя. Ну Настя – это совсем другое… Это та часть души, которая до самой смерти остается неутоленной и тем подтверждающей, что ты еще жив…