вооруженной силы, способной поддержать единство империи и осуществить те обширные политические замыслы, которыми теперь мог задаться монгольский самодержец. Принятые в этом отношении меры вследствие обширности их будут рассмотрены особо в следующей (VII) главе настоящего труда. Второй по важности после организации войска задачей являлось устройство гражданского управления империей, наладить которое было, быть может, еще труднее, так как монголы находились на первобытной ступени культуры, а сам Чингисхан, как мы видели, не знал ни одного языка, кроме своего родного, который в ту эпоху даже не имел еще письменности. Первым учителем монголов по этой части явился уйгур Тотатунга, хранитель печати найманского государства Таян-хана, погибшего в битве с Чингисханом.
Чингисхан своим гениальным умом оценил великое значение письменности и тотчас же воспользовался услугами этого пленного сановника для удовлетворения нужд своего государства, а также для подъема культурного развития подвластных ему кочевых народов. Конечно, он мог бы воспользоваться для этой цели и другой древней цивилизацией, находившейся в пределах его досягаемости, — китайской, но он отдал предпочтение уйгурской, очевидно, потому, что она была по духу ближе кочевникам: среди уйгуров сохранялось много остатков кочевых преданий и степных обычаев. Усвоение монгольской знатью этой культуры не отрывало ее от своего народа и не подрывало в ней преданности степным обычаям.
Одним из наиболее восприимчивых к усвоению уйгурской письменности и образованности монголов оказался приемный брат Чингисхана Шиги-Кутуку[92], почему и был поставлен им главным судьей с получением от своего державного брата такого рода характерной инструкции:
«Теперь, когда я только что утвердил за собою все народы, будь ты моими ушами и очами. Никто да не противится тому, что ты скажешь. Тебе поручаю судить и карать по делам воровства и обманов: кто заслужит смерть, того казни смертью; кто заслужит наказание, с того взыскивай; дела по разделу имения у народа ты решай; решенные дела записывай на черные дщицы, дабы после другие не изменяли».
Выбор Чингисхана был чрезвычайно удачен. Шиги-Кугуку образцово исполнял свои судейские обязанности и в некоторых отношениях оказался даже выше своего века: например, он не придавал никакого значения показаниям, вынужденным страхом.
Одним из важнейших приобретений, которое дала вновь введенная письменность, явилось то, что благодаря ей оказалось возможным закрепить и кодифицировать монгольское обычное право и народные обычаи и воззрения, разумеется, под сильным влиянием на эту кодификацию взглядов самого Чингисхана. Это законодательство вылилось в форму «Большого Джасака», который делился на два крупные отдела:
1) «Билик» — сборник изречений самого Чингисхана, который содержал в себе мысли, наставления и решения законодателя как общего, теоретического характера, так и высказанные по поводу различных конкретных случаев;
2) собственно «Джасак» — это свод положительных законов, военных и гражданских, обыкновенно с установлением соответствующих кар за неисполнение.
«Яса была для потомков Чингисхана ненарушимым законом, от предписаний они ни в чем не отступали»[93].
В монгольской летописи «Чиндаманин Эрихэ» говорится: «По изгнании Алтан-хана китайского и подчинения своей власти большей части китайцев, тибетцев и монголов Чингисхан, владея великим просветлением, так думал: законы и постановления китайцев тверды, тонки и непеременчивы, и при этой мысли, пригласив к себе из страны народа великого учителя письмен и 18 его умных учеников, Чингисхан поручил им составить законы (йосон), из которых исходило бы спокойствие и благоденствие для всех его подданных, а особенно книгу законов (хули-йосони билик) для охранения правления его. Когда по составлении законы эти были просмотрены Чингисханом, то он нашел их соответствующими своим мыслям и составителей наградил титулами и похвалами»[94].
Большинство писателей-монголоведов отдают должное тому огромному значению, которое имело последовавшее на том же курултае 1206 года обнародование «Великого Джасака», — в отношении установления в государстве твердого правопорядка, а также благотворного влияния на нравы кочевых племен и на развитие законодательства в последующие царствования, выразившееся, например, в издании уставов Юаньской (монгольской) династии в Китае.
И. Я. Коростовец дает следующее резюме сборнику законов Чингисхана: «„Джасак“ предписывает терпимость в вопросах религии, почтение к храмам, к духовным лицам и к старшим, а также милосердие к нищим; он устанавливает строгий контроль над семейной и домашней жизнью монгола… Своеобразная этика „Джасака“ ясно выступает из перечня тех преступлений, которые наказываются смертью. Таковая, например, положена: за обращение князей к третьим лицам помимо хана, за неоказание помощи в бою, за оставление своего поста без разрешения начальника, за небрежность солдат и охотников (волонтеров) в исполнении обязанностей службы, за оказание милосердия пленным без ведома того, кем они были взяты, за невыдачу беглых рабов и пленных владельцу, за убийство, кражу, лжесвидетельство, измену, прелюбодеяние, заведомую ложь, волшебство, тайное подслушивание, поддержку третьим лицом одного из двух спорящих (или борющихся) и т. д.»[95]
Влияние этого законодательства на народные нравы подтверждается свидетельством посторонних наблюдателей, например, Плано Карпини и Вильгельма Рубрука. Первый их них пишет (в 1246): «Между ними (монголами) не было ссор, драк и убийств; друг к другу они относились дружески, и потому тяжбы между ними заводились редко; жены их были целомудренны; грабежи и воровство среди них неизвестны».
Это же подтверждает китайский генерал Мэн-хун, современник Чингисхана, ездивший к нему в Монголию. Ибн-Батута, арабский историк, также пишет, что у монголов конокрадства (самое обычное явление теперь) не существовало благодаря строгости законов против воровства[96].
Из этого можно заключить, что законы Чингисхана не были одной теорией, что он умел дать им силу и заставить исполнять их. Этого он достиг строгостью и уменьем выбирать людей, так как законность пускает в народе корни лишь тогда, когда он видит, что закон обязывает не только «меньшую братию», но и ее правителей. В этом отношении сам верховный правитель представлял живое воплощение безусловного подчинения изданным им самим законам:
«Этот не умевший ни читать, ни писать деспот, — говорит о нем подполковник Рэнк, — исповедовал культ писаного закона. Не было государя, который соблюдал бы более добросовестно договор, заключенный между ним и государством. Среди самых ужасных репрессий, к которым он прибегал, его самые заклятые враги не могли указать ни на малейший каприз с его стороны»[97].
Не подлежит сомнению, что такой пример, подаваемый самим ханом, должен был оказать благотворное влияние на нравы всей монгольской администрации и магистратуры, что, в свою очередь, воспитывало народ в духе строгой законности.
Сам Чингисхан учреждению «Джасака» и строгому его соблюдению всеми придавал первенствующее значение. Среди его основных изречений мы встречаем между прочим следующие:
«Если государи, которые явятся после этого (т. е. Чингисхана), вельможи, багатуры и нойоны… не будут крепко соблюдать „Джасака“, то дело государства потрясется и прервется. Опять
