ничего не значила. Заказал очки, а дальше ты знаешь… Сама видела.
Сергей взъерошил волосы и подергал прядь.
— Я тут уже третий месяц около этого «Унипласта» ошиваюсь. Первый раз просто выкинули с территории, второй раз я-таки в здание проник, но там меня начальник охраны принял… Полиции меня сдал. Эта конторка кроме производства всякой пластиковой фигни заказы оборонки выполняет. У них тут охрана… — Сергей покачал головой. — Не знаю я, как туда проникнуть! И даже не уверен, что очки помогут найти дверь обратно.
— Так вот почему ты никому не сказал… Денис считает, что ты просто эгоист, который бросил ребят.
— Я туда попаду, в этот Унипласт! — упрямо выставил лоб вперед Сергей. — А нас теперь двое, если кто-то будет отвлекать, может… Короче, надо подумать.
Катя задумчиво побарабанила пальцами по пластиковой столешнице.
— Слушай, а если…
* * *
Настя вдруг оборвала рассказ, полистала тетрадь:
— Егор, а это все.
— Как все?!
Я сунулся в тетрадь, и Настя перевернула лист. Дальше шли строчки густо заштрихованного текста, какие-то отдельные несвязные слова, вклеенные сушеные листы клевера и вырванные клочки из газет. Пара страниц были сплошь покрыты рисунками разномастных кругов, выписанных черной ручкой. Круги наслаивались друг на друга, образуя крошечные водовороты.
— Кажется, тут на дядюшку напало обострение, — хмыкнула Настя.
— Нууу, блииин… — разочарованно протянул я. — Интересно, спасли они тех ребят или нет. Может, дальше есть продолжение?
— Нет, там идет следующий рассказ.
Первый
Генка поставил камеру на стопку книг, открыл лоточек и засунул vhs кассету. Старик в клетчатой рубашке, которая казалась ему нарядной, приосанился в кресле.
— Ну чего? Снимает уже?
— Да вроде… Щас…
Генка заглянул в объектив, довольно кивнул, и в этот момент дверь комнаты приоткрылась, сунулась нарядная женщина в блестящей люрексом кофточке. Взбитые залаченные пергидрольные волосы ее даже не шелохнулись.
— Гена, ты скоро? Там тосты начали говорить, иди поздравь отца.
— Да ну, мам. Мы тут с дедушкой… Принеси торт, когда вынесут, ладно?
Женщина хмыкнула, бросив холодный взгляд на свекра, и захлопнула дверь. Отца мужа она откровенно недолюбливала, хотя именно остатки его связей помогли им остаться на плаву в том хаосе, в каком оказалась страна после развала Союза.
— Все, дед, давай. Только подробно, с самого начала, как договаривались.
Старик покрутил головой с коротким ежиком седых волос, налил себе водки из графинчика, выпил одним швырком. И начал тем тоном, которым обычно говорят, когда затевают длинный обстоятельный рассказ.
— Гагарин-то в 61-м полетел, а я в писят девятом уже служил в Испытательном институте авиационной медицины. Госпиталь при нем был, там летчиков проверяли до и после полетов. Привезли нам тогда десять человек ребят, задача была протестировать их на максимальные перегрузки, прямо на пределе которые. Обычным врачам особо детали не раскрывали, ну а я-то зав отделением был, и знал, что парней готовят к полету в космос.
Взялись мы, значит, за них, поначалу общее состояние организма проверяли. Спирометрия, велоэргометрия, потом пошли термокамера, барокамеры, центрифуга, ну и всякое такое. Ребята молодые все, от двадцати пяти до тридцати, здоровенные, как лоси. По большей части из летчиков, но пара парней прибыла из каких-то структур МВД. Все они были полностью, отменно здоровыми, анализы, как бы сейчас уже сказали — хоть в космос запускай. Просто идеальные показатели. Идеальные-то они идеальные, но у любого человека есть свой предел возможностей. Можно задержать дыхание на пять минут, на семь, вообще, я слышал, рекорд сейчас чуть менее 14, но никто не сможет задержать его на полчаса. Можно пробежать пятнадцать километров марафона, но никто не сможет пробежать без остановки и отдыха сто. В общем, ты меня понял. Так вот среди этих ребят, будущих космонавтов, выделялся один, Иван Бабурин его звали. Всегда он мог заметно больше, чем остальные. Делал на тридцать подтягиваний больше, чем другие, задерживал дыхание на три минуты дольше, дольше крутил педали на велотренажере и так далее. Когда начали испытания в центрифуге, парни зеленые выходили, кто-то блевал, и это при перегрузке в десять единиц. Потом повышали, надо было достигнуть показателя в двенадцать единиц. Так вот этот у этого Бабурина даже частота пульса не подскочила, как сел 70 ударов в минуту, так и вышел. Я взял и увеличил нагрузку до 15 единиц — ему хоть бы хны, а другие ведь выходили, вся спина сплошной синяк. Но только не Бабурин. Больше 15-ти побоялся, а ну, как помрет мой космонавт. Посидел он там, на 15 единицах, как на карусельке, вылез из центрифуги, улыбнулся своей белоснежной улыбкой и пошел в палату. Такой вообще улыбчивый, всегда позитивный парень был. Со всеми сразу подружился, медсестрички от него без ума были. Когда сунули его в сурдокамеру… Ах да. Сурдокамера — это комнатенка такая метра полтора на два с отличной звукоизоляцией. Будущий космонавт там должен был провести десять дней в полнейшей изоляции и еще и не спать трое суток. Я думал, что такой общительный ухарь, как Бабурин, быстро там сдуется. Только кажется, что сидеть сиднем в пустой тихой комнате просто скучно, но на самом деле это огромная нагрузка на психику. Не может наш мозг жить без впечатлений извне. Знавал я случаи, когда парни галлюцинации начинали видеть, а один у меня там через полтора суток всего расплакался и давай стучать по стенам и орать, что в гробу он эти все полеты видел.
А мне уже интересно просто стало, как азарт какой — есть же у человека слабости? Что это парень такой из стали, ничего его не берет, во всем он первее всех. Ну, я и думал, что Бабурин при своей говорливости и общительности в сурдокамере быстро закиснет. И я сам ему срок установил на трое суток больше, чем другим. А ему все равно, вышел и зенками своими лупает — что, мол, товарищ Хлопотов, все уже? Эк как быстро…
С барокамерой тоже, шла там имитация подъема на высоту, парни до 5, максимум до семи километров без кислорода выдерживали, Бабурин — девять. Я так думаю, на наших испытаниях он несколько мировых рекордов установил, но кто ж сейчас поверит… В общем, гвозди бы делать из этих людей. Иван определенно был первым кандидатом в космонавты, и все, включая меня, это понимали. Он и внешне подходил — знаешь, негласно дали директиву выбирать из таких, ну, чтоб на обложках журналов и газет, значится, хорошо, правильно смотрелся. А Бабурин и тут лучше всех — хоть и невысокий, но
