он, а она только обреченно вздохнула, - их можно убить.
- Можно, вот только за одного своего они заберут сотню нас.
- Имам говорит, что ведущие джихад воины сражаются лучше десятка врагов!
- Имам не станет брать в руки ружье.
- Его оружие — слова Пророка!
- Башким, сожги это фото, прошу тебя, муж мой.
- Нет, ты ничего не понимаешь, - он забрал со стола брошюры и направился к выходу. Иллку охватила злость: глупец ставит под угрозу не только свою жизнь, но и жизни детей. Она подумала о том, чтобы догнать его, вырвать эту листовку и порвать ее на кусочки, но это означало скандал, означало напугать детей, означало опозориться перед Арджун.
Злость сменилась ощущением беспомощности, она села и заплакала. Заплакала от безысходности, от того, что бесконечная работа и ежедневная борьба за выживание никак не ценилась человеком, который был отцом ее детей. Башким легко поставил свои дурацкие убеждения выше семьи, имам сумел затуманить ему мозг. Иллка хлюпнула носом, потом резко выдохнула, сама удивившись, как этот выдох не превратился в отчаянный крик.
Слеза упала на тетрадный лист и деформировала небольшой участок бумаги. На белом полотне вздымался серый влажный бугорок. «А что, если сообщить солдатам о том, что имам ведет пропаганду? Его арестуют, отправят на ферму, и он больше не сможет дурманить мозги Башкиму и другим мужчинам.». Но такой вариант подразумевал, что односельчанам скоро станет известно, кто донес на имама, и тогда им придется жить в постоянном ожидании мести. Иллка поднялась со стула и подошла к окну. Жаль, что вместо мозгов родители дали ей железное здоровье и крепкие ноги и руки. Она бы предпочла быть слабее, но умнее.
На стекле собралась внушительная масса мошек, которых притягивал свет из окна. Ей захотелось стать одной из них: видишь свет- летишь на него и ни о чем не надо беспокоиться. Однако так просто оставлять факт того, что ее муженек тащит домой запрещенные фотографии, она не собиралась. Ее внезапно озарило, что он и раньше мог приносить что-то подобное, просто она не имела привычки рыться в его вещах и книгах.
«Может, поговорить с имамом? Попросить его, чтобы отстал от Башкима?». Такая простая и такая наивная мысль. Этот паук уже затащил в свою сеть ее мужа и теперь никогда не отпустит. Придется как-то решать проблему внутри семьи, если их совместное существование можно назвать семьей.
Она решила не откладывать проблему на завтра, так как была напугана этой фотографией. Иллка убрала тетрадь и учебник в ящик стола и пошла по коридору к комнате мужа. Дверь оказалась закрыта, и она аккуратно постучала, чтобы не разбудить спящих в соседней комнате мальчишек. Башким ответил:
- Заходи.
Он уже почти разделся, сидел на кровати в майке и трусах.
- Прошу тебя, муж мой, послушай жену свою, глупую женщину...
- Иллка, отстань. Я и так тебе много позволяю. Ты теперь же пытаешься отобрать у меня смысл жизни.
- Смысл твоей жизни спит в соседних комнатах, Башким.
- И что они получат, когда вырастут? Будут рабами у городских упырей? Растить коров, а , там, глядишь, и свиней?
- Нет, они выучатся и станут....
- Никем они не станут, - ответил он, и Иллка в мыслях согласилась с ним, но добавила:
- А так ты уменьшаешь их шансы на то, чтобы они вообще выросли. Ты когда-нибудь видел, как проходит сафари?
- Сафари отменили, теперь это вне закона.
- Как отменили, так и разрешат, если им фермы не понравятся. Но ты не ответил на вопрос.
- Нет. А ты?
- А я видела, - ответила Иллка, - мне тринадцать лет было, и я гостила у бабки в соседней деревне. Кто-то из мужчин той деревни по глупости своей убил городского чиновника, который приехал школу инспектировать.Не знаю, в чем причина была, да и не имеет значения. Убил инспектора и затаился. Городские полицию сперва прислали, или как они там называются. Те порыскали, порыскали, да никого найти не смогли, тогда предложили деревенским выдать убийцу или пригрозили, что сафари тут устроят. А деревня небольшая — человек четыреста вместе с детьми и стариками там было.
- Было?
- Было, - ответила она и присела рядом с ним. - Родственники все меж собой, может, кто и знал , кто убил, да решил родню городским не выдавать. Слух уже тогда прошел, что сафари, мол, отменять хотят. Ошиблись. Не отменили еще. Полицейские уехали в обед, а на следующее утро в деревню приехали несколько танков на колесах и грузовики с солдатами.
- Бронетранспортеры и БМП, - с видом специалиста поправил ее муж, но она только покачала головой:
- Солдаты оцепили деревню. А их старший проехал по центральной улице на танке и приказал всем девочкам до шестнадцати и мальчикам до двенадцати лет собраться у полицейского участка, он как раз у въезда был. Я идти боялась, но бабушка меня чуть ли не силой вытолкала, сказала, чтобы бежала туда. Документы мои мне в сумку засунула. Не все своих деток городским отдали, многие побоялись. Меня сначала солдат обратно отправить хотел, не мог поверить, что мне тринадцать. Я постарше выглядела, но документы посмотрел, на руку мне прибором посветил и приказал в участок заходить. Тридцать две девочки и двадцать мальчиков. Совсем маленьких городские с матерями пропустили, но таких мало было.
- Сканером отпечатки сверял, - Башким не переставал умничать, а Иллка почему-то с каким-то облегчением продолжала рассказ.
- Я на втором этаже у окна оказалась. Участок на пригорке стоял, так что вся деревня, как на ладони. Старший их на танке вернулся, окно открыто было, а английский я уже тогда на слух понимала. Сказал, что еще минут двадцать подождут ,а потом будут начинать. Мамочка одна с грудничком рядом со мной сидела, тоже это услышала и рыдать давай. Я тогда сразу не поняла, чего она в слезы-то. Я думала, что они с обыском по домам пойдут, но все было иначе.
Из грузовиков высадилось сорок солдат. Те, которые в оцеплении были, на тех форма серая была, а эти в черном всем.
