Он и правда похож на доброго колдуна…
Ничего нет проще пастушьей дудочки – палочка, дырочки. Подносишь к губам, палочка обретает голос. Если умело шевелить пальцами, разносятся по лесу простые, как азбука, звуки: крик птицы, мычанье коров, жалоба пастушьего сердца. Но и романс Чайковского способна родить еловая дудочка.
Звуки этого первобытного инструмента так необычны, что к пеньку, где мы сидим, поставив у дорожки корзинку с грибами, подходит девушка в шуршащем прозрачном плащике. Потом прибегает орава мальчишек. Усаживаются и молчат.
А потом мы идем в глубь леса. Дудочка кричит иволгой. Молчание. И еще раз крик иволги. Желтая птица мелькнула в соснах и отозвалась флейтой. Потом прилетел зеленый дятел и беспокойным челноком стал нырять от дерева к дереву. Потом прилетели синицы… Старик звал птиц то дудочкой, то пищиком, то просто дул в хитро переплетенные пальцы:
– Иволга прилетела потому, что услыхала любовную песню. Дятел прилетел потому, что встревожился: кто-то залетел в его охотничью вотчину. Синицы прилетели потому, что я их голосом сказал: «Есть еда! Есть еда!»
Старик знает причину и смысл лесных шорохов. По голосу, не видя певца, назовет птицу. Редкий человек знает всех птиц в наших лесах. Старик с белыми волосами не просто знает. Он скажет, о чем поет птица. Соловьи не все поют одинаково. Весной идет состязание. Самка выбирает самого голосистого, самого талантливого. Синицы кричат не всегда одинаково. Если перевести лесные разговоры синиц на язык человеческий, то получится так: «Есть корм!», «Все в порядке, тишина и спокойствие!..», «Я люблю тебя! Ищу тебя!», «Тревога!». Старик знает, о чем говорят по ночам совы. Знает, какую песню поют зяблики, когда поднимается солнце. Знает, почему птицы купаются в муравейниках и какая птица от теплых морей в Латвию приходит пешком. Оттого и зовут старика лесным колдуном. А настоящее имя его Григулис Карл Мартынович. В Латвии его знает каждый мальчишка.
Рассказ тракториста про зайца
– Удивительный характер у человека…
Лежим с трактористом Борисом Сапрыкиным на опушке. Трактор молчит. Прицепщик уехал в колхоз искать запасные части.
– Плохо ремонт делаем. Прошлую весну Колька Печник так долго стоял – птица под радиатором гнездо свила. Да-а… Не стали трогать. Пашет Колька, а птица на яйцах сидит…
А еще расскажу случай. Во время Отечественной войны под Старым Осколом схватились с немцами из-за маленькой деревеньки. Деревеньки-то уже нет, все равно за это место деремся. Расстояние между окопами ну как вон до той груши. Вот их окопы, вот наши. Ничейная земля вся перепахана, разворочена снарядами и свинчаткой. И вдруг из овражка на эту землю (и за каким чертом его понесло) выскочил заяц. Туда-сюда забегал. Ну, думаю, конец зайцу. Я их перед войной почем зря бил. Премию за шкурки имел. А тут жалко. Смотрю, и другие притихли, не стреляют. Глядим, и немцы притихли. Оторопели, что ли? Ни одного выстрела. Тишина сразу такая, что слышно, как трещит подожженный пулями осиновый пень. Заяц, то ли с испугу, то ли еще почему, тихонько, будто ночью к овину идет, заковылял к овражку. Как только скрылся, такое опять началось! Меня в тот день ранило. Много в тот день ихних и наших легло. А заяц… Вот объясните такое…
Володькины журавли
Где на земле для жизни самое хорошее место? Володька вырастал на Хопре, на речке, скрытой от мира широкой полосой лозинок, вязов, камышей и черемухи. Когда Володька получил паспорт, он сказал:
– Все. Землю вдоль пройду и поперек пройду. Все места погляжу, а какое место больше понравится, там и жить буду.
Вдоль прошел до самого Владивостока. Работал лесорубом, потом рыбаком. Поперек прошел до Ташкента. Работал егерем и пастухом. Еще раз поперек прошел до Кавказа – работал художником в заповедном музее. И наконец нашел-таки самое лучшее место для жизни. Место это на речке Хопер, скрытой от мира широкой полосой лозинок, вязов, камышей и черемухи. То есть то самое место, где ловил в детстве Володька стрекоз картузом, где ежи шуршат на опушке прошлогодними листьями, где осенью река пахнет дразнящей душу незнакомой травкой, где олени трубят и куда обязательно каждой весной возвращаются журавли.
Теперь Володьку надо уже называть по отчеству, потому что есть у него жена и дети. Я называю его Володькой по старой дружбе. Характер у человека ершистый. С ним ужиться не просто ни жене, ни друзьям, ни начальству. Но за верный глаз, за чуткое сердце, за то, что, объехав землю, он без ошибки определил «самое хорошее место», я люблю его и, когда на Хопер приезжаю, сразу иду к нему.
Дома его застать невозможно. Он или в лугах сено копнит, или в лесу у речки, или с кистями в своей мастерской, пропахшей нафталином, скипидаром и красками. Володька работает в заповедном музее таксидермистом. Есть такая профессия: делать чучела из птицы и зверя. Володькины работы стоят в музее: лось, филин, барсук и несчетно всякой лесной мелкоты. Володькины картины висят на стенах. Особенно удались «Лоси в тумане». Из области художник был. Глядел на картину и так, и так, и через дырочку в кулаке. «Замечательно, – говорит, – Владимир Павлович, туман у вас получился…»
Стоит в музее очень древнее, запыленное чучело журавля. У Володьки давно зуб горит обновить чучело. Все, кто приезжает в музей, должны знать: живут на Хопре журавли. Известно, что журавлей на земле все меньше и меньше. И не каждый скажет теперь, что слышал, как кричат журавли.
Володька не может работать в дни, когда журавли улетают. Стоит, подняв голову, а журавли тихо кругами вьются и вьются. Выше и выше. Прощаются. Хотят запомнить родное болото и речку, скрытую от мира полосою прибрежного леса.
Володьке для чучела нужен один журавль. Каждую зиму он строит планы, как сделать чучело, где поставить. В половодье Володька начинает осуществлять свои планы. Выследит место, где журавли ночуют, и начинает скрадывать. Осторожная птица. Потихоньку, где на лодке, где в сапогах по грязи, доберется к болоту, сделает засидку – ждет. Прилетают. Надо не спешить с выстрелом, надо поглядеть. Кому еще придется так близко наблюдать журавлиную жизнь. Мерзнут ноги в холодной весенней воде, а глаза ненасытно глядят и глядят. И вот видят глаза: начинаются на поляне журавлиные танцы. Качаются журавли, приседают. Чем дольше глядит Володька на любовные журавлиные пляски, тем больше пропадает желанье стрелять. Наконец застывшей рукой он открывает стволы у ружья и кладет в карман патроны, набитые крупной дробью…
В заповеднике Володька говорит директору:
– Не выстрелил. Осторожная птица…
Зимой Володька опять начинает думать, как сделать чучело журавля. А весной все повторяется. Выслеживает. Глядит и… прячет патроны в карман.
До сих пор стоит в заповеднике старое, запыленное чучело. А никем не потревоженные журавли каждую осень кружатся, прощаясь с речкой, скрытой от мира широкой полосой степного леса.
Где на земле для жизни самое хорошее место?
Сердце охотника
Бронзовая сосна стережет бугорок земли. Мы с лесником сняли шапки.
– Игнат Игнатыч?..
– Да.
Стоим и слушаем, как шумит синяя верхушка сосны. Он был ровесник этим березам, а сосна помнит детство его отца. Игнат Игнатович был особенный человек. Он мог починить лодку и фотографический аппарат, мотоцикл, ружье и гармонь. Я думаю, он мог бы даже заново сделать ружье и гармонь. И никакие инструменты, кроме тех, что лежат под оленьим рогом на верстаке, ему бы и не понадобились. На тысячу километров вокруг не было стрелка лучше, чем он. Лес он знал так, что ученые в заповеднике вздыхали:
– Ведь это же пять диссертаций. Пишите…
Он не любил писать. Письма его были короткими: «Приезжай. Обо всем потолкуем». Но он и разговорчивым не был. Случалось, мы часами шли молча, выбирая в лесу самые глухие места. Его глаза видели все. У леса от него не было тайн. Но сам он не то что берег в себе, что увидел, он был неразговорчивым потому, что вырос в лесу, и потому, что была у него к лесу любовь, которую нечем измерить. Как все влюбленные, он боялся растерять чувство невоздержанным словом. Я уважал его молчаливый мир. Может быть, поэтому мы стали друзьями.
Но он не был отшельником. Я слышал, как он поет. Старая церковь. В ней когда-то молились сосланные в лесную глушь за провинность монахи. Вместо креста теперь звезда из жести над колокольней. А в самой церкви устроен клуб. На сцене парни и девушки, и среди них Игнат Игнатович, сухощавый и длинный, как жердь. Он очень любил песни.
Он любил правду и не боялся сказать правду. Не всем в лесу правда была нужна, от этого у него были друзья и враги. Лесники, если случалась несправедливость, шли к директору, в профсоюз. Если не помогало – шли к Игнату. И тогда Игнат шел к директору, в профсоюз и к партийному секретарю…
Он был мальчишкой, когда принцесса Ольденбургская бежала из лесного имения. Игнат слышал молву: «Ворота пораскрывали и пустили в лес благородных оленей». Оленей принцесса привезла из Европы. Игнат рос в лесу, и где-то рядом в глухой чащобе у речки жили олени. Их никто не видел, потому что было их пять или семь. Но они жили, и лес от этого казался бесконечно большим. Потом олени стали на глаза попадаться – тот видел, другой видел: «Рогатые, большие, людского глаза боятся». Наконец Игнат тоже увидел. Под орешником лежал весь в солнечных пятнах маленький, ушастый теленок. А через неделю увидел на просеке зверя – на голове рога, как ветки дуба без листьев…
