Из служебной инструкции 36/201 ГУВД МВД СССР: «Учитывая особую активность отрицательно настроенной части осужденных в местах лишения свободы, необходимо усилить оперативную деятельность с привлечением к негласному сотрудничеству лиц, принадлежащих к этой отрицательной части. При разработке негласных сотрудников использовать предусмотренные законом льготы, а также компрометирующие материалы и технические средства. Материальное поощрение в любой форме исключить. Все контакты с уголовными авторитетами из числа „воров в законе“ должны проводиться только оперативными структурами ИТУ…»
Между авторитетами и лагерной оперчастью идет затяжная борьба за информационное пространство. Блатной мир жестко противится оперативному внедрению в свои ряды, стремится иметь свою контрразведку и систему информационной безопасности. Но конкурировать с кумом зоновским паханам непросто. Начальник лагерных стукачей имеет доступ к техническим средствам связи, многолетний стаж агентурного руководства и рычаги силового давления — зону усиленного режима, локальные участки, исправительно-трудовые и уголовные законы.
Если агентурная сеть отлажена, оперчасть знает практически о всех нарушениях режима: драках, карточных баталиях, негласных денежных перемещениях и др., но не спешит наказывать виновных. Между администрацией ИТУ и спецконтингентом за десятилетия отработаны неформальные схемы поведения в тех или иных случаях. Оперчасть может мириться с внутрилагерной иерархией, выходками и трудовым саботажем авторитетов, играми «под интерес». Но некоторые виды правонарушений оперативная структура ИТУ обязана пресекать еще в зародыше. По большому счету, именно для их профилактики и ведется агентурное внедрение. Командира стукачей, в первую очередь, интересуют подготовки к побегу, массовым беспорядкам, террору, убийству, проникновение в зону наркотических и алкогольных продуктов, а также изготовление огнестрельного оружия.
Когда между администрацией и авторитетами возникает открытый конфликт, выраженный угрозой массовых беспорядков и пьянства, коллективного саботажа и т. п., оперативная часть может подставить энергичного пахана — объявить его стукачом. Кум, виртуоз лагерных интриг и режиссер перевоплощений, обставит провокацию так, что пахана заподозрит его же верный друг. Уловок и провокаций для этого множество.
Вора в законе Лымаря по кличке Микола подставили таким образом. Лагерный стукач донес куму, что Лымарь и его кореш Потапов (кличка Потап-младший) зашили в свою постель наркотики. Пока отряд скучал на разводе, кто-то тихо выпорол марихуану из матрацев и снес в оперчасть. На тот момент кум уже получил от криминалистов облУВД липовый документ с признаниями Миколы. Свое дело милицейские графологи знали.
Потапа-младшего привели в оперчасть и учинили допрос. Майор тряс перед его носом целлофановым пакетиком и требовал назвать поставщика. Потапов, разумеется, молчал и перебирал в мозгу лица возможных стукачей. В разгар допроса в кабинет заглянул один из штабных офицеров: «Выйди на минуту. Срочно,» — бросил он куму. Майор занервничал и вышел в коридор. Потапов, не желая упускать такого шанса, метнулся к столу и уткнулся в бумаги, которые опер демонстративно вытащил из сейфа. Наметанный взгляд вора сразу же уловил знакомые почерк и роспись. Из приоткрытого ящика стола виднелся чей-то пакет с марихуаной. Когда майор вернулся, Потап-младший также равнодушно глядел в окно и зевал. В разговоре хитрый кум ни словом не обмолвился о Лымаре. Лишь под конец он рискнул красноречиво «отмазать» Миколу: «Мы знаем, что весь этот сушняк пригнал сюда Лымарь. Мы его раздавим и здесь же похороним. Можешь так ему и передать. После того, как выйдешь из ШИЗО. А в отношении тебя я возбуждаю уголовное дело». В ту же ночь Потапов переправил братве маляву, где объявлял Миколу стукачом. Тем временем, вездесущий кум провел еще одну виртуозную провокацию.
На воровском авторитете Лымаря был поставлен крест, его клятвы и божба не имели даже временного успеха. Блатные разборки длились почти месяц. Такая скрупулезность делала честь блатарям, однако Микола спасти себя так и не смог. Авторитету было тяжело объяснить, как его сушняк и почерк оказался у ментов, почему он не «парился» у кума на кукане и тому подобное. В конце концов вора объявили сукой и пригрозили вальнуть при первом же удобном случае. После этого кум встретился с развенчанным вором и, усмехаясь, сказал: «Ну что, Лымарь, нашел я на тебя управу? А? Если захочешь, о тебе даже в газету напишем. Вот мол, рецидивист Лымарь одумался и начал новую светлую жизнь. Искренним раскаянием смягчил свою участь. И фотография рядом — осужденный Лымарь с красной повязкой на рукаве подметает плац. Ну шучу, шучу. Ты не серчай. Думаешь, мне моя работа нравится? Из-за таких, как ты, меня каждый день…. Если ты мне поможешь, я помогу тебе. Устроить тебе побег мы, разумеется, не сможем, но освободить тебя под будущую амнистию сумеем. Мои вес и возможности ты знаешь. Ну, так кто пригнал сушняк?» Лымарь на минуту задумался, а затем плюнул в довольное лицо опера. Его избили до потери сознания и бросили в БУР. Там его продержали без пайки три дня, затем дали вонючие помои с плевками, которые он вылил в унитаз. Начальник оперчасти не унимался. В лагерь шел грев, водка чередовалась с «дурью», но вычислить лазейку майор никак не мог. Он нервничал, орал на подчиненных, потерял аппетит и отдувался на оперативках. Он не забыл о Миколе. Внутреннее чутье подсказывало, что прошляка нужно дожимать. После того, как Лымаря объявили стукачом и сукой, братва мгновенно сменила канал грева. Однако «стукач и сука» не может не знать тех, через кого можно протащить в зону грев. Майор понимал, что теперь зэка можно смело мордовать: за ним зона не пойдет. Для братвы он уже умер как братуха, но еще жив как сука.
Спустя неделю кум заглянул к Лымарю в изолятор. За его спиной маячило два прапорщика, носящих 56-й размер кителя. «Как дела? — участливо спросил опер. — Вижу, что разжирел на здешних харчах. На тебе не сэкономишь. Ну, да ладно. Я зашел с тобой попрощаться. Послезавтра ты уже будешь жить в активе. Там хорошие, толковые ребята. И, главное, любят вашего брата. Вы подружитесь. Я не хочу заглядывать в твое будущее, но поверь: ты быстро захочешь умереть. Ты попробуешь все, что еще не испытал в этой жизни. Неужели ты так и не понял, что только я могу тебе помочь? Не хочу, а могу. Только я могу спасти от тех скотов, которые тебя с нетерпением ожидают. Одно мое слово — и тебя никто не тронет. Мало того, за тебя будут отвечать головой. Подумай до утра. А чтобы тебе легче думалось, я скажу то, что не должен был говорить. На волю ты не выйдешь. Тебе помогут склеить ласты, и очень скоро. Это будет несчастный случай на производстве. Если ты не дурак, то будешь жить. Думай».
Майор вышел из камеры. Он намеренно не давил на зэка, показывая свое полное равнодушие к его судьбе. Многолетний опыт подсказывал, что вор сломлен, и сегодняшняя ночь, вероятно, окажется для лжестукача самой тяжкой и кошмарной. Уже сегодня на бледном вымученном лице Миколы читалось отчаяние, а это хороший знак. Остался последний удар кистью. Начальник оперчасти не ошибся. Лымарь заложил с потрохами всех, через кого зона получала грев.
Блатной мир имеет собственные механизмы выявления стукачей. Они построены не только на обостренной интуиции и профессиональном чутье, как полагают многие. Воровские авторитеты научились (не без помощи той же оперчасти) проверять и провоцировать свое окружение. Серьезная акция может дробиться на множество невинных эпизодов. При этом каждый из них имеет свой информационный признак, по которому, в случае провала, можно отследить стукача.
В начале 90-х годов уголовный авторитет Норкин, этапированный в нижнетагильский лагерь, сумел внедриться в святая святых ИТУ — в саму оперчасть. Лагерный шнырь, подметая кабинет кума, ухитрился подбросить в мусорную корзину маленький бумажный сверток с «жучком». После этого Норкин два дня слушал оперативные расклады офицеров, которые, не таясь, упоминали фамилии своих сексотов. Вскоре авторитет совершил чудо — достал дубликат ключа от кабинета начальника оперчасти. Там не только установили системы аудиоконтроля, но и вдоволь наговорились по телефону (через две недели на колонию пришел счет за оплату международных переговоров, где значились Германия, США и даже Мексика).
Убийство стукача — дело пыльное и хлопотное. Мнение о том, что рассекреченный сексот живет в бараке или камере не больше суток, ошибочное. Тексты блатных татуировок типа «БАРС — бей активистов, режь стукачей», «СС — смерть стукачам» сегодня воспринимаются уже не как воинственный клич, призывающий к поголовному истреблению тайных агентов. После исправительно-трудовой реформы, которая дополнила уголовное законодательство РСФСР статьей 77, террор в местах лишения свободы (а как иначе расценить истребление тех, кто стал на путь исправления?) мог повлечь исключительную меру наказания. Если в 50-х годах валънутъ стукача считалось за блатную честь, то ныне рассекреченного агента ждала иная участь. Разумеется, она отнюдь не исключала смертельного исхода. Однако блатной мир, ставший за последние десятилетия гибче и в чем-то мудрей, все чаще включается в оперативную игру.
