морды к небу и завыли с новой силой. Лес откликнулся на такое безобразие потрясенной тишиной. Черепа возмущенно заклацали зубами. По их пониманию, пугать хозяйку могли только они, а незваные гости покусились на святое.
Ярина, пытаясь выковырять убежавшую в пятки душу, замерла столбом. Волки смолкли и выжидающе уставились в ответ, выглядели они при этом не слишком довольными. Пару минут на полянке никто не шевелился, являя прекрасный пример для пословицы «тягалась кобыла с волком». Потом вожаку – здоровенной серой зверюге с погрызенным хвостом – это надоело. Выступив вперед, он ткнулся мордой в лежащую на земле тушу, придвигая ее ближе.
Тут-то Ярина и отмерла. Последним «гостем» оказалась молодая олениха: недавно убитая, кровь вокруг раны на горле еще не успела свернуться. Судя по голодным взглядам и выпирающим ребрам, волки были бы сами не прочь полакомиться мясом, но отчего-то медлили.
Вожак вновь уселся и склонил голову на бок, вперив в Ярину внимательный взгляд. Ни дать ни взять, умильный лохматый пес. Но перепачканная в крови морда не давала обмануться.
– Ну, чего стоишь? – Голос домового раздался за спиной внезапно, Ярина чуть не подпрыгнула. – Принимай подарок.
Торопий деловито протягивал охотничий нож.
– Иди, иди.
И, видя непонимание, пояснил:
– По обычаю, новый леший разделяет трапезу с волками. Они чуют, кто ты.
Ярина ничего не знала о лесных традициях и знать не хотела. Обычай обычаем, а воображение у нее было богатое. Говорят, дикие северяне едят только что забитого оленя всей семьей, запивая еще горячей кровью. При мысли, что придется попробовать сырого мяса, последний пирожок с грибами рванулся обратно. Она еле спазмы сдержала.
– Чего встала, девонька? – поторопил домовой.
– Я не буду его сырым есть! – Волки ее шепота разобрать не могли, но, кажется, что-то подозревали, потому что замешательство их не радовало. Пара молодых даже поскуливали от нетерпения.
– А кто тебя просит? – изумился Торопий. – Вырежь куски получше, а им остальное оставь. Да не стой, видишь – ждут.
Пришлось закатывать рукава. Откуда срезать самое лакомое мясо Ярина помнила, хоть свежевать дичь доводилось редко. Обычно этим занимался отец, а после его гибели ходить на охоту стало некому. Так-то в деревне они с матушкой потрошили, в основном, птицу, свиней отродясь не держали.
Ярина бы взяла немного, остальное оставив волкам, но под внимательным взглядом домового схалтурить не удалось.
– Говорить что-то надо?
– Нет, поклонись и будет с них.
Она так и сделала. Отвесить поясной поклон мешали куски темного, еще дымящегося мяса в руках, поэтому Ярина только головой кивнула, поблагодарив. Вожак вильнул хвостом в ответ и, дождавшись, пока ворота захлопнутся, первым приступил к трапезе.
Так у нее появилась своя свита.
На другое утро Ярина проснулась от светопреставления за окном. Черепа завывали, сверкали глазищами, заливая все вокруг мертвенно-белым светом. Никого рядом не оказалось, но в частоколе насмешкой торчал серебряный кинжал, который она засадила в глаз упыря.
Ярина час убила, чтобы, пыхтя и задыхаясь, его вытащить.
– Колдун принес, – мрачно установил домовой.
– Почему он?
– А кто? Не упырь же из башки его вынул, чтобы тебе вернуть. Нет, эта чародейская паскуда принесла. Они у нас благородные, чужие цацки не берут.
«Цацку» Ярина в дом нести отказалась. Та так и осталась во дворе, воткнутая в крышу курятника. Мало ли какие чары колдун наложил, пока кинжал был у него.
Следом за смурным днем пришла ночь: жуткая, беззаконная. Хлестал плетьми по крыше ливень. Ломал деревья ветер, выворачивал с корнем. Молнии рассекали небо, кривыми лапами силились достать до верхушек. Настоящий дивий пир! Говорят, в последние дни войны дивь наслала на людей кару – целую луну гремели грозы в небесах, пока чародеи не придумали как отвести беду. Но иногда стихия вспоминала, что ее укротили обманом, и вновь пыталась отыграться на людях.
Ярина тенью висела над лесом, удерживая чародейский полог, чтобы ни одна коряга в ее владениях не подумала вспыхнуть. Ожерелье на шее дрожало, янтарь огнем горел, давая силу, бурлившую в крови. Лишь к утру небывалая буря улеглась.
От усталости Ярина была чуть жива, сил едва хватило, чтобы доползти до кровати. Но стоило закрыть глаза – душной тяжестью навалились кошмары.
В муторном сне преследователи добирались до матери, стучались в ворота к Нежке, поджигали лес. На горизонте янтарем занимался пожар. Языки пламени скручивались в затейливый узор, из которого проступали очертания города, чьи острые шпили подпирали небо в незапамятные времена. И над этим мертвым великолепием раздавался горький, надрывный женский плач.
Ярина резко откинула одеяло, стряхивая морок. Плач еще звенел в ушах, напоминая о семье. Как там матушка с Рагдаем? Добрались ли до убежища? Передать письмо сестре в Ольховник было не с кем – вестник домового все не возвращался. Ярина обвела взглядом комнату, стараясь найти, на что отвлечься. И зацепиться-то не за что: зеркало на стене, стол с ларчиками, пара полок, сундук резной. Разве что на сундуке дедушка опять разложил богатое платье: струился лазоревый шелк, переливались жемчужины на вороте, серебрились диковинные цветы-узоры. В таком царской дочке в пору ходить или благородной чародейке. Нет уж, рубаха больше сгодится.
О сне не стоило и думать, Ярина выбралась из душной спаленки в горницу, намереваясь заняться делами. Отвлечься от жгучего чувства вины: сколько ни страдай, а до сестры ей сейчас не добраться, но до чего же муторно на душе.
– Не спится? – Домовой плел лапти, но одного взгляда на Ярину ему оказалось достаточно, чтобы беспокойно нахмуриться. – Я тебя не спрашивал ни о чем, но, может, помочь смогу? Ты скажи.
– Тут ничем не поможешь. – Ярина сдержала тяжелый вздох. – Дело давнее.
***
Она любила Белый Бор, город навсегда остался сказкой из детства. Сладкой, как медовые пряничные лошадки, что привозил отец. Ароматной, как цветшие в их саду по весне багряные сливы.
Не столица с вечной толчеей, льстивыми шепотками и отцовскими родичами, которые не приняли матушку. Как же, родовитый боярин, царев обережный воевода4, а взял женой девку из глухого леса без роду-племени. Не просто привез к себе в палаты на забаву – единственной назвал при всем народе.
Не прижились они в Белозерье. Но оттуда до Белого Бора всего ночь пути. Отец обычно приезжал с рассветом, привозил с собой гостинцы и веселую суету. Ярине долго потом снились беспечный смех и сахарно-белые мраморные стены, которые были много старше Дивнодолья.
Первые семь зим ее жизнь была словно летнее небо: ясное, безоблачное. Какие заботы у маленькой боярышни? Игрушки, наряды, наставники. Сивер, старший
