— Пойдем, Лева, дорогой, дедушку позовем. Он овец пасет. А то бабушка до него докричаться не может. Он в последнее время глуховат стал. Стареет…
Лева согласился. Если бы он знал…
Они поднимались в гору по тропинке вверх и вверх, и конца дороге не было. Они лезли целый час. И Левик уже стал задыхаться и присаживаться, недоумевая, как это бабушка с дедушкой перекрикиваются на таком расстоянии. И последние метры Левик карабкался практически на одной воле. Когда он понял, что все — он больше не сможет сделать ни одного шага, к ним сверху по тропинке легко выбежал дедушка. В бурке, с седой аккуратной бородкой, стройный, поджарый, невесомый.
— Э-э-э-о-о-о! Да-а-вид приехал! Брата привез! Лева приехал! Лучший гость приехал! — ликовал дедушка, распахивая руки, как крылья.
— Откуда знаешь, дедушка? — спросил Давид.
— Бабушка кричала, еле разобрал… Что-то она в последнее время тихо кричит, — посетовал дедушка, обнимая Давида и Леву. — Стареет… Пойдем, нам еще вино нужно выбрать к обеду, — тут же предложил дедушка и без труда побежал вниз по тропинке, неся за спиной большой мешок. Как оказалось, со свежей бараниной.
Вино выбирали в погребе. Выбирали, выбирали… Левик так навыбирался, что совсем устал и из погреба наверх выбраться был уже не в силах. И просил-уговаривал Давида оставить его тут, в погребе, убеждал, что в прохладном погребе ему очень хорошо и он немножко там поживет. Но Давид настойчиво звал обедать, говорил, что после обеда они пойдут гулять в горы, на верхнее пастбище. Упоминание о горах немножко отрезвило Леву, и он сказал, что с удовольствием посетит верхнее пастбище, если его туда отнесут.
За обедом, куда были приглашены все соседи и родственники, Лева произнес тост. В этот раз он никого не учил полоскать горло, хотя рыба на столе была. Да и чего там только не было! В этот раз Лева произнес одну из самых значительных речей в своей жизни. Он сказал: «Дорогие! Посмотрите, как похожи мы с Давидом. Это говорит о том, что наши народы близки. (И все, соглашаясь, закивали головами.) Абхазский народ, — продолжал Левик, — очень способный народ. Еврейский народ — тоже очень способный народ. Причем способный на все! Так пусть наши способности развиваются в правильном направлении!»
И все обрадовались, что у Давида такой мудрый и красивый брат-еврей и что он нашел единственно правильные в тот день слова, из-за чего даже дедушка Давида прослезился.
Да, это был последний семинар, который Левик запомнил навсегда. Из командировки он опоздал, потому что слишком тщательно полоскал горло, причем не только перед употреблением пищи. А на его заводе приборостроения полным ходом шла проверка, усугубленная путевым листом с «дровами». Надо было найти стрелочника, и Леву уволили. Не знаю, была ли это большая потеря для отечественного приборостроения, но многие инженеры АСУ по всему бывшему Советскому Союзу до сих пор наверняка вспоминают Леву…
Если верить в чудеса
Рассказ о Лесике Райгородецком и военной тайне, а также о Рыжей Капе, которая верила в чудеса и неожиданно для всех удачно вышла замуж, но совсем не за Лесика Райгородецкого, хотя многие у нас на это рассчитывали, и потом уехала жить в Германию и работает сейчас в Берлинском цирке. Великаном.
Девушки, надо верить в чудеса. Вот смотрите, что расскажу.
Вот Капа. В Капе два метра роста, размер обуви — сорок три, огненная шевелюра и плечи, как у Тофика Саакяна. Такой есть у нас один Тофик, шашлычник, — у него плечи размахом метра полтора. Капа в нашем городе крупная знаменитость. И крупная, и знаменитость. Великий иллюзионист из Германии Йоганн Шлосс на представлении в цирке ее, Рыжую Капу, перепиливал пополам, как сервелат. Было, было…
В маленьком городе ведь знаете как? Девушке уже двадцать пять, и весь город волнуется, что она замуж не выходит. А кавалер-то измельчал. И ростом, и щедростью. Клеят девушку на пиво. Или на шоколадный сырок. И говорят о чем? Все разговоры заканчиваются словами: «убил и съел». А Капа — девушка хоть и большая, но образованная, чуткая и конфузливая.
Тут мадам Вайсман, добрейшая женщина… Помните мадам Вайсман? Да-да, та самая мадам Вайсман, у которой в жизни были только две большие любви: летчики и моряки. Вот она и познакомила Капу с Лесиком Райгородецким.
И что Лесик? Нет, он абсолютно нормальный. Конечно, трудности восприятия мира есть. Это есть. Трудности, проблемы. Словом, у него с обществом тотальное взаимное непонимание. Лесик не понимает мир. Мир не понимает Лесика…
Случилось, чего все ожидали. Лесика Райгородецкого отчислили из армии, ровно через год после призыва. То есть до статуса полного защитника Отечества Лесик не дорос. И поскольку он прослужил все же половину срока, то скромно, но с гордостью называл себя полузащитником Отечества.
А выгнали его из армии за то, что он пытался сначала купить, а потом продать военную тайну. По сходной цене. Лесик, когда призывался, имел об армии неотчетливое представление. И был абсолютно уверен, что когда придет срок, после присяги на верность народу, его заведут в отдельную комнату и какой-нибудь значительный генерал наконец-то расскажет ему военную тайну. На ухо. Шепотом. То есть сдаст ее, военную тайну, Лесику на хранение. Нет, ну а как?
Ну и стал Лесик ждать, готовиться. Вот уже и присяга прошла. Мама Лесика специально приезжала в часть Лесиком погордиться, поплакать. И папа. И братик Сева. Так что было кому присягу на верность давать. Хотя и родители, и Севка Лесику и так поверили бы. Что уж там. Тем более после присяги в клубе Лесик, такой бравый в форме, в хоре пел песню, где заверял родственников, что, когда поют солдаты, могут спать спокойно не только дети, но и остальные члены семьи. Семья Райгородецких, конечно, немножко засомневалась, потому что кто же может спокойно спать, когда Лесик голосит таким дурным голосом. Это выносливые нервы надо иметь, чтобы спать под такой вокал!..
Ну вот… Столько всего произошло, а тайну ему все не рассказывают. Лесик стеснялся спросить у товарищей, рассказали им тайну или нет. Стал заглядывать в глаза командирам, подмигивать иногда таинственно: мол, не забыли ли вы, отцы-командиры, обо мне, Лесике Райгородецком? Наконец понял, что о нем, конечно, не забыли, — просто ему не доверяют.
И решил Лесик добыть эту тайну самостоятельно. Если так не дают. Может, ему просто не хватило, призыв-то большой. Ну, словом, решил купить. А поскольку в службе он был уже слегка разочарован, а предприимчивостью страдал с детства — тут же стал искать покупателя на еще не приобретенную военную тайну. И вечером, попросившись на доклад к командиру, стал помаргиваниями и подмигиваниями намекать, что, если ему наконец расскажут военную тайну, — его благодарность не будет иметь границ. И что если они вдвоем с командиром это продадут в хорошие и добрые руки, что особо подчеркивал Лесик — именно в добрые руки, то прибыль можно и поделить. Пополам.
Командир, ужаснувшись возможностям Райгородецкого и безграничности его фантазии, тут же его из армии выгнал. По состоянию здоровья. Якобы зрения.
Лесик вернулся домой полузащитником. С двумя наградными значками, между прочим. Первый — за то, что не бегал в самоволки. Второй — за то, что девушек не водил.
Вот этот вот Лесик и пошел знакомиться с Капиными родителями и то ли по простоте своей, то ли от жадности понес им в подарок не цветы, например, не коньяк или на худой конец конфеты. Этот Лесик торжественно преподнес им газетный сверток, где покоилось тело мороженой курицы. С огромными ярко-желтыми когтистыми лапами. И судя по жилистости, эти преклонные лапы немало походили на своем веку… То есть откровенно намекнул, что раз Капа у них такая огромная, то нуждается в питании. А тонкости — фрукты, духи, маленький томик стихов с золоченым обрезом — это для нормальных.
Капа, девушка импульсивная, разгневалась на Лесика и метнула куриную тушку прямо ему в голову, идиоту такому. И если бы он не увернулся, Капины родители уже имели бы в своей благопристойной семье с хорошими традициями судимость за непреднамеренное убийство в состоянии аффекта, где орудием преступления была бы дохлая замороженная курица весьма почтенного возраста.
Что уже мадам Вайсман им говорила — неизвестно, но последний шанс Лесику дали. Хотя надежды было мало. И он повел Капу… Не в театр, нет, не в кино, не в ресторан. В цирк. Правда, в немецкий. Из Берлина. Лесик не знал, не ведал, что там Капина судьба. Судьба в черном фраке, с ловкими тонкими пальцами и хрустящим громким голосом. А кто знал? Судьба сама такие встречи назначает. Иногда ждешь-ждешь, наряжаешься, как дура, глазами — «на нос, в угол, на прэдмэт», носишь букетики на груди печально — и что? А ничего. Потом однажды выскочишь в халатике мусор вынести… И тут…
