бы конец пришел самогону и пьянкам. Все теперь сухие будем.
Старик не отозвался, и парень склонил голову с телеги — жарко задышал Косте в лицо:
— Да у нас, в Игумнове, пей — как воду из реки. Варят где хошь.
— А у вас что же, сельсовета нет?
— Сельсовета, — с каким-то огорчением протянул парень. — Там у нас для кого сельсовет, а для кого Игумновский приход... Ну, так берешь?
— Беру, беру, — поспешно ответил Костя, пихая руку в карман за деньгами, — сколько надо?
— Восемь тысяч... И житнуху в придачу на закуску, коль хошь...
Когда бутылка с мутной жидкостью и кусок пирога из ячневой крупы с творогом перекочевали Косте в карман, парень заулыбался, как старому дружку:
— Пей, Тимоха.
— Почему Тимоха? Меня Костей звать.
— Ну все равно... Костыль, значит. Куда путь держишь? Не на «Неделю красного пахаря»? Едут и едут рабочие на помогу мужикам... То плотники, то кузнецы, то грамотеи лекции читать нам, темной деревне.
— На «Неделю», — вырвалось у Кости, и тут же подумал: «А что — едет Пахомов из города в село на «Неделю красного пахаря», и именно в село Игумново».
— Коль задержишься здесь, забери меня с собой, — попросил он. — Может, одна дорога выйдет.
— Заберу, отчего же... только вот чайку в трактире выпью. Там и ищи меня. Окликнешь если Саньку Клязьмина из Игумнова.
Да, был он из Игумнова, откуда банда Ефрема Осы. Может быть, он даже в дружках и по сей день с Василием Срубовым, или же плясал на вечорках с Ефремом Жильцовым, или же только что раскуривал по цигарке с Розовым, сыном игумновского попа? Да кто знает — уж не в связных ли он, не послан ли бандой сюда, на базар в Никульское? На возу у него только охапка сена да попона. Ни граблей, ни дров, ни горшков, ни веников, ни корзин, сплетенных из черемухового или ивового прута. А сидит, щурит глаз — гадает про себя: что за человек возле него, в этой поблескивающей керосином грязи?
— А чего это ты все глаз закрываешь? — спросил Костя. — Вроде как больной он у тебя, что ли?
— Не больной....
Вот теперь Санька открыл оба глаза, а правый потрогал пальцем, как удостоверяясь, что он на месте.
— По привычке... Два года воевал в Сибири. Стрелять много пришлось в белогвардейцев. Вот и мигаю.
Коль верить его словам — перед Костей сидел в прошлом славный боец Красной Армии, воевавший с Колчаком на Восточном фронте. Так ли это на самом деле?
— Я скоро, — сказал он, поворачиваясь, чтобы идти в волисполком для разговора с Афанасием Зародовым.
— Эй, погодь-ка, — услышал он тут же.
И снова сощуренный привычно глаз, оглядывающий его с ног до головы:
— А ты случаем не комсомолец?
Косте представился сразу же районный комитет комсомола в губернском городе, председатель комитета — парень, инвалид гражданской войны с деревянной ногой, беспалый, худой от недоеданий и болезней. Вот он стучит деревяшкой о пол, говорит строго:
«Много людей на земле, а комсомольцев пока на пальцах перечтешь. Значит, Пахомов, это храбрая, самая мужественная и самая преданная делу рабочих и крестьян Советской России молодежь».
А ему сейчас надо было промолчать, отказаться от своего гордого звания, и потому чугунным языком, нехотя отозвался:
— Не дорос еще я до комсомола. Грамоты мало, да и ума.
Парень всхохотнул и открыл второй глаз, подмигнул им Косте:
— А то встретится на пути Ефрем Оса, он меня за комсомольца тоже в петлю сунет... А мне еще пожить хотца. На белый свет наглядеться, потому что два года белого света не видел на гражданской войне...
— На гражданской войне был, — не удержавшись, со злостью сказал Костя, — а с комсомольцами боишься ездить.
— Что-то звенит у тебя язык, вроде колокола, — вытянул шею Санька. — Может быть, ты даже коммунист?
Костя пожал плечами, разглядывая пристально возницу. В глазах того все поблескивали искорки насмешки и какого-то недоверия, а вот голос, когда упоминал про комсомольца и про коммуниста, становился мягким и почтительным, уважительным. И вместе с тем опасается ехать рядом.
Ответил ему нарочито сердитым тоном, даже ругнувшись и сплюнув под ноги, вроде разбитного рубахи-парня:
— Чудной ты. Просто послало начальство в деревню, вот и поехал. Как не поедешь, коль приказывают... Ну, пойду я... А то ты меня еще в архангелы запишешь или в демоны.
— Погодь-ка, — попросил уже мирно Санька. — А ты песни поешь? Люблю я потому что слушать, как песни кто-то поет — так и обомлею, коль заведут про несчастную любовь или про солдата-калеку. Вроде как вот эта:
От дальних твердынь Порт-Артура, —
пропел он тонким смешным голоском.
Костя помотал головой:
— Я тебе не соловей. Так что не рассчитывай. Иль раз не пою, не возьмешь?
— Ну что ты, — обиделся даже Санька. — Просто веселей бы ехать... Но только ты быстро.
— Незадолю.
Костя с маху шагнул в лужу и услышал за спиной натужный скрип стронутых колес.
2
Былинкой на волнах вешней воды метался весной двадцать первого года председатель Никульского волисполкома Афанасий Зародов. Раньше вроде бы проще было: разверстка, «твердое обложение»... Нынче уездный комитет большевистской партии надеялся, что в Никульской волости, как и во всем уезде, будет проведена широкая посевная кампания, ибо «Советская власть России терпеть недосева не может больше». Потому что голодные пайки, черепахами ползут поезда, ледяным холодом веет от котельных фабрик и заводов, замороженных с гражданской войны. Потому что в Советской России на смену Колчаку с Деникиным да Юденичу с белополяками — триединый кризис.
Понимает все это хорошо Афанасий Зародов, и не обязательно подолгу толковать ему, пусть и малограмотному мужику, в кабинетах укома. Но только у крестьян еще лошади еле стоят на ногах от зимней бескормицы. И Афанасий, где с руганью, где с мольбой, достает в соседней волости несколько сот пудов обочного сена с «дымом». Пахать бы пора, а плуги раскиданы, заржавели, — менять надо болты, точить лемеха. И ждут угля горны кузниц, и не хватает кузнецов.
Теперь Зародов в уземотделе. Говорит он кратко, но тяжелый кулак ложится гулко на стол. Ему кажется, что только так можно убедить молодого приятного агронома-латыша,
