Карапет наконец заткнулся и уставился на сталкера больными глазами со скопившейся в уголках какой-то белесой гадостью, вылитый зомбяк!
Берет почти не пил, что проку пить, когда не пьянеешь? А когда он перестал пьянеть? Вспомнить как-то не получалось, но на выпивку не тянуло давно, да и курить почему-то не хотелось совершенно. А ведь курил… Как паровоз среднего веса курил. Он попытался вспомнить, когда у него была женщина – нет, хотя бы когда он, здоровый мужик, в последний раз с вожделением или хотя бы с удовольствием смотрел на женщину, – и не вспомнил. Что он делал, когда не работал? Чем жил? Получалось, что ничем. Его выводили на очередного слетевшего с нарезки сталкера-мутанта, он делал свое дело – и что дальше?
Получалось, что, по сути дела, он и не жил вовсе, вот ведь какие дела! Только работа – грязная, неприятная, жестокая – не отпускала, словно принуждала к жизни. Именно принуждала, тварь поганая. Без нее не оставалось вообще ничего. Берет поймал себя на том, что думает о своей работе как о болезни или живом существе, чудовищном симбионте, вросшем в его душу… Надо же, испоганил настроение клятый бандюк, чтоб его слепой пес за яйца тяпнул!
Он не глядя достал из холодильника какую-то бутылку с яркой этикеткой и сунул ее Карапету. Тот благодарно всхлипнул, сорвал крышку и присосался к горлышку. Потом повернулся и с открытой бутылкой в лапище грузно и совершенно трезво потопал на улицу. Через несколько минут закашлял стартер, китайский джип завелся, задребезжал потрохами и покатился прочь со двора.
Квартира находилась в спальном районе. Коньково, кажется, или Теплый Стан, в общем, по ночной Москве доехать было раз плюнуть. Берет не пользовался навигатором, хотя современную Москву почти не знал. Просто он чувствовал, куда ему надо, безошибочно находя дорогу к цели, сворачивая в нужных местах, он и днем бы доехал в два счета куда угодно, потому что знал, где пробки, а где относительно свободно. Откуда знал? Да просто с недавнего времени ощущал город, как огромное живое существо, вроде Гигантского Кракена со всеми его пищеварительной, кровеносной, нервной и прочими системами. Тромбами пробок, болячками митингов, изжогами пожаров. Существо могучее, страшное даже, но давно и навечно больное. Существо неразумное и скверно поддающееся дрессировке. Управляемое людьми, не ведающими до конца, чем же они пытаются управлять. Или не людьми? Или все-таки ведающими?
В квартире на шестом этаже горел свет. Бронированная дверь была не заперта, это Берет почувствовал, входя в подъезд, за дверью не было ничего и никого опасного. Уже не было. Там в квартире находились несколько неживых нелюдей и один живой. С живым было неясно, вроде человек, а вроде бы и нет. На всякий случай сталкер вошел в стеллс. Зайдя в квартиру, прикрыл за собой дверь, покосился на заляпанные кровью стены, на изорванные, потерявшие последнее сходство с людьми тела и прошел на кухню. За столом сгорбившись сидело то самое, похожее на человека существо. На забрызганной кровью клеенке лежала «Гадюка» с отстыкованным магазином. Тот, кто сидел за столом, поднял голову и посмотрел на сталкера страдающими, совершенно человеческими глазами. Стеллс ему не мешал видеть. И тут Берет узнал его, когда-то он был вольным сталкером по прозвищу Сверчок.
Сверчок не заходил далеко в Зону, так, промышлял себе понемногу, в основном неподалеку от обжитых мест, под Кордоном, на берегу Припяти, изредка наведывался на болота. В барах Ростка и Затона Сверчок слыл безобидным, но вполне грамотным сталкером, немного трусоватым, точнее, слишком осторожным, но последнее ему прощалось, потому что в Зону Сверчок пришел с совершенно определенной целью – заработать на жилье. Он никогда не напивался, а слегка выпив, легко и незло хмелел и совал всем кому ни попадя фотографию оставшейся в Москве семьи – некрасивой изработанной женщины с двумя детьми – мальчиком и девочкой. Фотография была помятой и не очень четкой, но для Сверчка эта карточка, сделанная дешевой китайской «мыльницей» на фоне совершенно китчевых, но тем не менее очень родных фонтанов ВВЦ, была дороже любого артефакта. И Зона оказалась милостива к Сверчку. Понемногу – там «медуза», здесь «гравии», все время что-то, да подворачивалось, тем более что патроны сталкер экономить умел, так что денежки копились. Наконец он скопил на крохотную двухкомнатную квартиренку в спальном районе. И снова Зона проявила милосердие к невзрачному сталкеру – отпустила. Играла, стало быть, стерва-матушка. И вот теперь дотянулась через долгие километры и года и взяла свое.
– Берет? – внятно сказал сталкер. – Я тебя узнал, Берет. Подожди, я скажу. Понимаешь… Они все стали нелюдьми, Берет. И они начали убивать людей. Не знаю почему, я же их каждый день кормил мясом, чего им еще не хватало? И жена, и дочка с сыном… Ведь это все из-за меня, я из Зоны порченым пришел и их заразил собой… Зоной. И я же их застрелил, потому что знаю – другого лекарства от Зоны нет. Теперь вот ты пришел меня прикончить. Правильно, меня надо прикончить, всех нас надо… Убивай, только вот где ты раньше был, Берет? Ты послушай меня… не заводи семью, сталкер, сталкерам нельзя семью, слишком больно… И знаешь еще – тебя ведь тоже надо убить, и когда-то кто-нибудь это сделает. Стреляй давай, сталкер, или я сам выстрелю!
Сверчок заплакал и потянул к себе автомат.
Берет выстрелил.
Потом он нажал несколько кнопок на мобильнике и отправил сообщение.
Это означало, что работа выполнена и пора присылать уборщиков. Убрать трупы, затереть память, если кто-нибудь слышал или видел, быстро отремонтировать квартиру и утрясти вопрос с местными властями и полицией. Но эти заботы его уже не касались – каждый делает свое дело и в чужой огород не лезет.
Холдинг был солидной организацией, и возможности у него имелись соответствующие.
Город проснулся как обычно. Алкаши мучились похмельем, мужчины и женщины любились, ссорились или пытались не замечать друг друга, начальники, попивая утренний чаек, понемногу наливались спесью перед трудовым днем, ночные гуляки, диджеи, артисты, официанты и стриптизеры всех полов ложились спать.
Словно ничего нового не случилось.
Мало ли кто умирает ночью. Мало ли кого убивают.
Остальные-то живут.
Берет. Сергиев Посад. Монастырский спецназ
Плохая это работа – убивать себе подобных. Хотя, если разобраться, исторически оправданная и обществом вполне уважаемая. Жаль только вот деваться от нее некуда, не уволишься по собственному желанию. И от этого ох как паскудно. Потому что на самом деле – это гнусь. Гнусь, она, конечно, бывает естественной, бывает и уважаемой, особенно если совершается ради высоких принципов. Или хотя бы ради больших денег. Почетная гнусь. Высокодоходная гнусь. Гнусь высокоморальная. Гнусь во спасение. Гнусь высокохудожественная. Гнусь государственная… И прочая гнусь.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
