Цепочка августовских катаклизмов породила два новых вопроса: «Когда это кончится?» и «Что рухнет следующим?»
На первый большинство отвечает с осторожным оптимизмом: вот кончится август (месяц, отчего-то для России роковой), вот кончится год активного солнца, вот кончится високосный год. Но тогда, к сожалению, начнется что-нибудь другое: новый век, новое тысячелетие, магнитная буря — в общем, мистика потому и бессмертна, что в оправданиях наших раздолбайств у нее недостатка нет.
На второй вопрос предпочитают не отвечать вообще, чтобы не накаркать.
Рискну предложить два своих ответа.
Первый: это только начало. Период распада радиоактивных элементов известен, а социология — такая же точная наука, как физика. Пятнадцать лет продолжался полураспад — половинчатое, межеумочное состояние, при котором Империя медленно умирала, но наследие ее все еще работало. Сегодня ресурс его выработан. Все, что в России сегодня работает (ездит, строит, производит, доит, косит, обрабатывает землю), построено во времена Империи либо по ее лекалам. Исключение составляет легковой автотранспорт, да и то в столицах или на курортах — прочие города России, не говоря уж о сельской местности, по-прежнему наводнены «Жигулями» и «Запорожцами». Срок службы советской техники разными специалистами оценивается по-разному: например, Сергей Глазьев, чья прокоммунистическая ориентация не мешает ему делать довольно точные прогнозы, дает ей еще три-четыре года. После этого основные производственные мощности встанут, и нас ожидает целый ряд техногенных катастроф на производстве: прежде их как-то заслоняли катастрофы транспортные, а между тем взрывы на фабриках и складах (там рванул баллон, там взорвался котел) происходят у нас куда чаще и жизней уносят не меньше. Иные аналитики более оптимистичны, но и из них никто не заглядывает дальше 2010: к этому моменту все отечественное производство, возможно, будет парализовано.
На второй вопрос, как было сказано, отвечать еще страшнее. Но трудно сомневаться, что Останкинская телебашня, символ мощи Империи, едва не рухнувший через неделю после крупнейшей катастрофы в армии, не более чем вторая ступень при нашем запуске в никуда. Сколько всего будет этих ступеней — сказать трудно, но прочие символы имперской мощи тоже не в лучшем состоянии. Поэтому следующим этапом распада может стать либо крупная катастрофа в метро, от которой Боже упаси, либо обрушение стены в какой-нибудь из сталинских высоток (в которых, кстати, водопровод и канализация давно уже в таком состоянии, что хоть святых выноси).
То, что составляло гордость и мощь Империи, будет распадаться вместе с ней. Возможно ли остановить этот процесс и надо ли его останавливать — вот еще два новых вопроса, на которые придется отвечать в ближайшие полгода.
Предсказание психиатра
В 1990 году журнал «Знамя» опубликовал исследование никому не известного социолога Бориса Кочубея. Кочубей занимался социологией недавно — по образованию он был врачом-психиатром, работал на «скорой помощи». Знание человеческой психики (в особенности психики больной, распадающейся) позволило ему уже в девяностом сделать исключительно мрачный, но совершенно точный прогноз: империи не преобразуются. Они распадаются. Нереформируемым оказалось не только «общество зрелого социализма», которое рухнуло при первой же попытке натянуть на него маску «человеческого лица». Нереформируемым был и Древний Рим, чей распад затянулся на добрых триста лет (полураспад — деградация всех государственных институтов, культуры и морали — длился и того дольше). История, согласно гениальной догадке св. Нила Мироточивого, имеет тенденцию к убыстрению, так что в новых условиях распад империи может ускориться лет этак до ста. Британии хватило пятидесяти, и она вышла из этой переделки с минимальными потерями — выручил родной консерватизм. Отпадение колоний не привело к катаклизмам внутри страны, самой традиционалистской и чопорной в Европе ХХ века. В России это отпадение сопровождалось переменой строя в доминионе, а потому, согласно прогнозам Кочубея, мы должны были с неизбежностью пройти стадию полного хаоса, чтобы возродиться буквально с нуля. Ибо перемены, которые нам предстояли, были гораздо глубже, нежели те, которые пришлось пережить, скажем, послевоенной Германии.
Тогда — почти одновременно со статьей Кочубея — появились «Новые Робинзоны» Петрушевской, «Лаз» Маканина и «Не успеть» В.Рыбакова («Невозвращенец» Кабакова был опубликован годом раньше). Во всех этих текстах не было ни малейшей надежды на какое-либо реформирование системы, мирный ее переход на капиталистические рельсы. Все как один авторы утверждали: демократизация приведет лишь к полному и окончательному распаду, и чем скорее этот распад овеществится, тем лучше — можно будет начать с нуля. Год спустя Фазиль Искандер высказался еще определеннее: «Я вырос на Черном море и знаю, что, если тонешь, надо побыстрее достичь дна, ибо от него можно оттолкнуться. Нам еще далеко».
Дно достигнуто сегодня — и в этом смысле гибель подводной лодки «Курск» становится самой трагической метафорой происходящего. Но и это, боюсь, только начало: в России всякое дно оказывается двойным. Петербургский писатель А.Мелихов еще в 1995 году заметил: пока действует почта, работает отопление и ходит городской транспорт, говорить о тотальном кризисе не приходится. Год спустя целые регионы России остались без топлива. Транспорт и почта пока держатся. Но достаточно проехаться в любом городском троллейбусе или трамвае, чтобы всерьез усомниться в их долговечности.
Сказать, что попытки реформирования империи все это время не предпринимались, было бы несправедливо. Предпринимались, и еще как. Однако все эти реформы благополучно забуксовали, как буксовали в разное время реформы Сперанского, Александра II и Столыпина: Ленин был глубоко прав, полагая, что перекладывать прогнившую стену бессмысленно. Проще ткнуть. Реформирование империи осуществимо единственным путем — полным ее разрушением; пять лет разрухи были неизбежной платой за попытку выстроить на старом месте принципиально новое государство.
Я сильно подозреваю, что большинство персонажей, определяющих ход истории, обычно заблуждаются насчет своего предназначения. Ленин полагал, что строит государство небывалой свободы, а между тем стоял у истоков небывалого закрепощения; наши реформаторы думали, что обновляют страну, — на деле они ее добивали. Все попытки построить на руинах СССР капиталистическую экономику были на самом деле совершенно бессознательной, но оттого не менее энергичной утилизацией отходов, остатков. Поспешное разворовывание ресурсов и разрушение производства, осуществлявшееся молодыми титанами нашего бизнеса, отлично вписываются все в ту же схему распада Империи. Гениальная в своей простоте схема: завод банкротится и затем покупается по дешевке, после чего две трети рабочих выгоняются на улицу, а с оставшихся начинают драть три шкуры, — со стороны выглядит именно как «более эффективное управление». Именно так приобретались и эксплуатировались нефтеперерабатывающие и алюминиевые заводы. Между тем все отечественное машиностроение попросту медленно деградировало, военная промышленность оказывалась невостребованной, конверсия — столь же иллюзорной, как и социализм с человеческим лицом. Все вместе — каковы бы ни были намерения самих бизнесменов, которые, конечно, в геополитических категориях не мыслили, — способствовало все той же необратимой деградации страны и вело к череде техногенных катастроф, которых мы сегодня стали свидетелями. И увод денег за рубеж, и безработица, и цепочка финансовых кризисов (из которых дефолт-98 был лишь самым заметным) — все ведет к единственной цели: ко дну. Без разрухи — неизбежного и почти благотворного этапа — обновления не получится. «До основанья, а затем…»
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
