Читаем без скачивания Оле, тореро! - Шарль Эксбрайя

— За Луиса можете не беспокоиться.

Дон Амадео долго молча смотрел на меня, потом протянул руку:

— Без вас, дон Эстебан, дело неизбежно закончилось бы катастрофой.

Смутно припоминаю, как я выкручивался, когда Луис и его товарищи стали расспрашивать меня о сообщениях прессы. Во всяком случае, мне удалось отвлечь их от этой темы и сосредоточить внимание на предстоящем бое.

— Тренировки кончились, amigos. С сегодняшнего дня начинается серьезная работа. Не стоит впадать в заблуждение. Животные здесь трудные, но без выкрутасов. Так что вы сможете продемонстрировать все свое умение. Я безгранично верю в каждого из вас. Теперь придется всякий раз добиваться бесспорной победы, иначе не удастся получить такие гонорары, каких вы все заслуживаете. Впрочем, я нисколько не сомневаюсь, что вас ждет шумный успех.

Я поднялся в комнату Луиса — пора помогать ему одеваться. На лестнице я столкнулся с Консепсьон, возвращавшейся с прогулки по городу. Я был настолько взвинчен, что заметил ей довольно сердито:

— Я надеялся, что ты позавтракаешь с нами… А ведь тебе прекрасно известно, как Луис любит, чтобы перед боем все собирались вокруг него.

— В это время я не голодна… К тому же тореро не я, а он. И вообще Луис не нуждается в двух кормилицах.

И, показывая мне злополучную газету, она спросила:

— Читал?

— Чудовищно!

— Да, но тут не одно вранье.

Я задохнулся от возмущения.

— Как? Ты… ты можешь…

— Попробуй только сказать, что это не так, Эстебан! Эту статью написал кто-то, хорошо знающий Луиса… почти так же хорошо, как ты…

Я услышал, что Вальдерес поднимается по лестнице.

— У меня нет времени спорить с тобой, но немедленно спрячь эту мерзость… Пусть ни о чем не догадывается хотя бы до конца боя!

Консепсьон взглянула на меня с нескрываемой враждебностью и проскользнула в комнату.

Я шнуровал панталоны Луиса, как вдруг в памяти моей всплыло замечание Консепсьон насчет статьи, и тут только до меня дошло, что она подозревает, не я ли это написал. Потрясение оказалось столь сильным, что его не удалось скрыть от моего друга.

— Что с тобой, Эстебан? — спросил он.

— Пустяки. Старею я, Луис, вот и не могу сдержать волнение.

Луис рассмеялся.

— Значит, теперь я должен поддерживать в тебе боевой дух?

Оставив куадрилью в часовне у арены, я побежал на свое обычное место за барьером. Марвин уже ждал.

— Скажите, дон Эстебан, вы, случайно, не знаете, в чем причина таких яростных нападок на дона Луиса?

— Нет, и это бесит меня больше всего!

Дон Фелипе задумался.

— Странно все-таки… На моей памяти афисьонадо еще не было ни разу, чтобы подобную убойную мерзость печатали прямо перед корридой. Такие вещи выходят далеко за рамки критики. Автор ненавидит вашего подопечного до такой степени, что готов на любой риск, лишь бы его погубить.

— В любом случае он опоздал. Посмотрите вокруг — зал переполнен.

Дон Фелипе покачал головой.

— Если хотите знать мое мнение, дон Эстебан, этот листок нарочно выпустили в последний момент. Автору плевать на финансовую сторону дела. Нет, кто-то хочет совсем другого — глубоко взволновать дона Луиса, ослабить его.

— Но ведь тогда это попытка убийства?

— Боюсь, что так, дон Эстебан.

Оставив Марвина, я побежал к своей куадрилье, уже готовившейся к параду. С первого взгляда я заметил отсутствие Луиса.

— Где он? — спросил я у Ламорильо.

— У часовни. Собирается с силами перед схваткой.

Увидев, что Луис читает этот проклятый листок, я почувствовал, что у меня останавливается сердце. И тут же меня охватил страшный гнев: каким образом он получил чертову газету? Я подскочил к Вальдересу, вырвал из рук бумажку и, дрожа от злости, завопил:

— Кто посмел тебе это дать?!

Ровным и спокойным голосом, странно контрастировавшим с терзавшим меня отчаянием, Луис ответил:

— Консепсьон.

Глава четвертая

Я почти не видел, как Луис обрабатывал первого быка. Ответ друга погрузил меня в какое-то полуобморочное состояние. Наверное, так боксер, распростертый на ринге, как сквозь туман слышит крики, видит всполохи света, но тщетно пытается сообразить, где находится, и никак не может очнуться. Когда я вернулся на свое место за барьером, дон Фелипе спросил:

— Что с вами произошло, дон Эстебан? Я уже начал волноваться… Э-эй, дон Эстебан, вы меня не слышите?

— Прошу прощения… Сам не пойму, в чем дело, но никак не могу сосредоточиться.

— Меж тем сейчас самое время — дон Луис замечательно ведет бой.

Огромным усилием воли я попытался стряхнуть оцепенение, охватившее меня после того, как Луис произнес имя той, что, невзирая на мой запрет, дала ему прочитать гнусный листок, рискуя выбить из колеи перед самым выступлением. Неожиданно до меня донесся бешеный рев восторженной толпы. Многоголосый хор прославлял Валенсийского Чаровника, выступавшего на сей раз в необычно сдержанной для него и еще более совершенной манере. Каждое движение удавалось на славу, а поразительная четкость рисунка боя достаточно красноречиво свидетельствовала о мастерстве и таланте матадора. Публика мгновенно почувствовала мастера, и каждый взмах плаща сопровождали восторженные «оле!» такой мощности, что Луис буквально взмывал на этой волне. Перед терцио, последней частью корриды перед жертвоприношением, мой подопечный подошел взять мулету и шпагу. Лицо его сияло.

— Нормально, а, Эстебан?

— Держись на том же уровне, и ты победишь.

По изумленному взгляду Луиса я понял, что в голосе моем не прозвучало достаточной уверенности. Вальдерес удалился, чтобы произнести посвящение — этого быка он жертвовал президиуму. А я старался не поворачиваться к Марвину, который, как я знал, наблюдает за мной. Луис прикончил жертву вполне достойно, но без блеска, и все же за работу с плащом его наградили ухом.

Почему? Ну почему она так поступила! С какой целью? В голове моей теснились тысячи предположений, однако остановиться на каком-либо одном я не смог. Я подождал, пока Луис вернется на арену прощупывать второго противника, и лишь потом отправился искать Консепсьон. Она стояла неподалеку, и меня потрясло, с какой твердостью во взоре жена следила за каждым движением своего супруга.

От этой корриды в Памплоне у меня сохранилось довольно смутное впечатление. Даже сегодня я никак не могу понять, каким образом ухитрился настолько отрешиться от выступления, от которого зависело будущее Луиса — поклонники тавромахии должны были либо снова принять его, либо отвергнуть уж навсегда. Но я помню только, что Луис оказался лучшим из трех выступавших в тот день тореро. Он получил уши обоих быков. С арльским триумфом не сравнить, но для рекламы успех у басков значил гораздо больше. Впрочем, я припоминаю один эпизод: Луис сделал неверный шаг и, лишь удивительно ловко увернувшись, избежал удара рогом — так близко, на манер знаменитого Бельмонте, он вел бой. Аудитория, на мгновение вообразившая, что матадор ранен, разразилась громкими криками, а я тут же взглянул на Консепсьон. В отличие от большинства окружающих, она не вскочила с места. Уже поняла, что муж избежал смерти, или… ждала несчастья? Дон Фелипе, стоявший рядом со мной, весь напрягся, и, когда Луис, невредимый, снова принялся дразнить зверя, с облегчением перевел дух.

Несмотря на все старания, в тот вечер мне не удалось увидеться с Консепсьон один на один. Она не ушла к себе, как сделала это за завтраком, а осталась с нами и с необычайной для нее жизнерадостностью пила шампанское за успех мужа. У меня сложилось впечатление, что Консепсьон просто избегает моего общества. Ламорильо шепнул мне, что, по его мнению, Валенсийский Чаровник снова стал самим собой, и, если не считать того, что теперь у него не хватает юного пыла с одинаковым блеском уложить за один вечер обоих быков, можно смело утверждать: Луис никогда еще не вел бой так хорошо.

После Памплоны газетам пришлось сменить тон, ибо все критики, присутствовавшие на корриде, с большей или меньшей охотой, но все же вынуждены были согласиться, что Вальдерес остался великолепным матадором и на него стоит посмотреть хотя бы ради уникальной работы с плащом. Лишь самые ожесточенные преследователи «призрака» не сложили оружия, но теперь они ограничивались рассуждениями на тему: «надолго ли хватит». Однако никто уже не клюнул на эту удочку, и организаторы корриды, назначенной в Сантандере в следующее воскресенье, повысили первоначальную сумму гонораров на пятьдесят процентов. Мы провели в Памплоне еще день, а потом сразу же отправились на Кантабрийское побережье — следовало избегать всяких утомительных поездок. По дороге остановились в Витории немного отдохнуть. Короче говоря, мы не слишком напрягались, решив, что вполне заслужили каникулы.