Читаем без скачивания Убийства мальчиков-посыльных - Перихан Магден

Эсме не смогла удержать слез. Одной рукой она прикрыла лицо, другой пыталась утереть глаза. Мне подумалось, что она и в самом деле беспокоится за детей. Но тут я вспомнил свой сон.

— Оказывается, профессор Доманья твой крестный отец? — спросил я.

— Э-эх, — вздохнула она. — Они с отцом были близкими друзьями. Только не говори ему, что я приходила. Не хочу, чтобы он видел меня в таком состоянии. Не буду к нему заходить. Дядя Доманья не подозревает, сколько я пью.

Дядя Доманья! Дядя Доманья в расшитых сапогах! Он-то, конечно, знал, что Эсме пила. И что душу ее терзали незатянувшиеся раны. Выпивкой она лишь бередила их. Но кто из нас этого не делает?

— Пойду я домой, — сказала она. — Я не ночевала дома две ночи подряд — видишь? — на мне все еще траурные одежды. — Тут она задумалась, уставившись на пустой стакан, который сжимала в руке, и решительно произнесла:

— Завтра пойду, разыщу моего сына. Обязательно разыщу.

— Береги себя, Эсме, — сказал я. В ту минуту она была для меня самым родным и любимым человеком в городе.

Поправив волосы, она показала Муругана с его дьявольскими сапфировыми глазами, сиявшими на невинном лице:

— Смотри, я сделала сережку из твоего брелка. Ключей-то я не ношу.

— Тебе очень идет, — улыбнулся я.

— А журнал с Богартом я вчера вечером потеряла, — грустно сказала она.

— Ну и ладно.

— Конечно, — ответила она. — Пока, ангел мой. Береги себя. Ты ведь целых полбутылки выпил.

Ангел? Впервые в жизни меня назвали ангелом. Она вышла и закрыла за собой дверь.

Когда она ушла, мне сделалось ужасно одиноко. Невыносимая изжога терзала меня, ведь желудок с самого утра не получал ничего, кроме виски. А еще из-за волнения, что я снова увидел ее. Меня охватила неописуемая тоска вперемешку с глубоким чувством вины. С тех пор, как я вляпался в эту историю, прошло целых шесть дней, а я так и топчусь на одном месте. Вы, наверное, вините меня, что я не занимался ничем полезным, а только надирался и предавался ненужной болтовне. Вы, наверное, думаете, что у меня нет собственного мнения и я не отстаиваю то, что люблю. Пожалуй, я и сам с этим соглашусь. Но знаешь что, читатель? Моя голова не простаивала без дела! Душа моя страдала, и все силы мои были направлены на то, как облегчить эти страдания. Поднимаясь по лестнице к конторе профессора Доманьи, я подозревал всех, даже самого себя. Каждый, каждый, кто попадался мне с тех пор, как началась эта история, мог быть убийцей. Но кто не мог им быть? Должно быть, именно эта мысль выбивала меня из колеи. Именно эта проблема: кто мог, а кто не мог быть убийцей.

Лестница закончилась. Увидев перед собой черную лакированную дверь профессора Доманьи, я почему-то даже не растерялся. Дверь в контору адвоката, разгуливающего в расшитых ковбойских сапогах, конечно же, и должна была быть черной, лакированной, с золотой чеканкой в виде китайского дракона. Так что все было правильно. Дверь открыла смуглая красавица. Секретарша. Добавлю к тому, что пол в кабинете был покрыт толстым ковром рубинового цвета, что повсюду была резьба, позолота, инкрустация и лепка, и что вся эта безвкусица не раздражала, а, наоборот, успокаивала, создавала тепло и уют. Теперь опишу сам кабинет профессора Доманьи. Когда я вошел туда, он сидел ко мне спиной и искал что-то в ящике книжного шкафа, стоявшего за письменным столом, где том к тому выстроились труды по праву. От одного взгляда на этот шкаф становилось ясно, что его владелец сделал все возможное, чтобы тот «выглядел шикарно». Подойдя поближе, я увидел, что в ящике обувь — аккуратно расставленные разноцветные ковбойские сапоги — а сам профессор Доманья занимался тем, что неторопливо выбирал себе другую пару, вместо прежних, расшитых серебром, которые он уже снял. Остроносых сапог на высоких каблуках тут было, по меньшей мере, пар сто: бежевые, бордовые, черные, золотистые, серебристые или даже ярко-зеленого.

— Надо же, как вы меня застукали! Застали прямо над тайником с обувью! — его громоподобный голос звенел от радости. — Садитесь, садитесь, очень вас прошу! Вечером я зван на ужин, вот и решил сменить сапоги. Те, конечно, красивые, но эти-то гораздо лучше!

Он указывал себе на ноги, которые обул в лакированные сапоги ярко-зеленого, как голова селезня, цвета. И те, и другие были одинаково хороши.

— Ох уж эта моя страсть к сапогам! Но разве мы не живем до тех пор, пока живы наши страсти? Прошу вас, скажите! Если бы не наши страсти, что бы от нас осталось? Ваш дедушка — ваш драгоценный дедушка! — вот кто был человеком страстей, да каких! Он то и дело говорил мне: «Ставрогины рождены для страсти! Ибо жизнь без страстей — это тюрьма!» Надеюсь, что не без оснований считаю вас истинным Ставрогиным. Хотя, если не ошибаюсь, вы, как и я, носите фамилию матери?

— Да, профессор Доманья, — ответил я. — Я ношу фамилию матери, но меня можно считать Ставрогиным.

— Ваш дедушка, ваш дедушка… Беседовать с ним было для меня величайшим удовольствием на свете. У него был блестящий ум и живое сердце. Вы ведь почти не застали его? Жаль, ах, как жаль! Как бы я хотел, чтобы вы послушали наши беседы — это словно прочесть Достоевского… А сейчас говорите: что будете пить?

Его раскосые карие глаза сияли нежностью. Голова его была почти лысой, а лицо — широким и круглым. Не дождавшись ответа, профессор захохотал. В его смехе было нечто ободряющее, вселяющее надежду, от чего на душе делалось хорошо. Этот человек знает, что такое уверенность в себе, подумал я. В нем не было самоуверенности, свойственной злобным или властным. Его уверенность в себе была спокойной, отчего и всем вокруг делалось спокойнее и теплее. Рядом с ним казалось, что ты в безопасности. Случись что — и он тебя защитит. И любит он тебя всем своим большим сердцем.

— Ах, не обращайте внимания на мои расспросы! — сказал он со смехом. — Я давно приготовил напиток специально для вас. Роскошный коньяк, любимый коньяк вашего дедушки. Пятьдесят три года выдержки! Увы, его я не мог угостить таким старым коньяком; тогда я только начинал и еще не добился успеха. Мы с ним поспорили на коньяк, я проиграл спор; но такой ценный коньяк купить не смог. А он меня даже не попрекнул. Тогда мы с ним пили коньяк всего-то семнадцатилетней выдержки. Ваш дедушка был утонченным человеком, разбирался в выпивке и в людях, короче говоря, знал толк в жизни. А теперь все знай твердят: «Я не понимаю жизнь, не понимаю жизнь». Можно подумать, они для этого что-то сделали! Можно подумать, они оторвали задницы от кресел, чтобы научиться ее понимать!

Профессора Доманью охватил гнев, и он совершенно переменился. Толкнул ящик с сапогами, и книжный шкаф захлопнулся. Н-да. Понятия одежды и убранства интерьера у профессора несколько отличаются от общепринятых, подумал я и заметил еще одну необычную деталь: когда он рассердился, то стал походить лицом на какого-нибудь злобного индийского божка.

Он наполнил стаканы. Напиться, что ли? Я жадно взялся за дело, наслаждаясь ароматом великолепного пятидесятитрехлетнего коньяка.

— Из-за чего вы поспорили с дедушкой, профессор Доманья? — полюбопытствовал я.

— Если помните, в возрасте пятидесяти лет ваш дедушка вернулся в Индию, — сказал он. — На пике карьеры он внезапно закрыл свое бюро и вернулся в Бомбей, где провел свою молодость. Говорят, что те, кто уезжает в Индию, обратно не возвращаются, а даже если и возвращаются, то душой навсегда остаются там. Но такой его неожиданный и внезапный отъезд очень всех удивил. «Не уезжайте, — просил я его. — Ведь если вы уедете, то больше не вернетесь». — «Спорим, что вернусь», — ответил он. — «Не беспокойтесь, я вернусь. Моя поездка — всего лишь антракт». Вот мы и поспорили на этот коньяк. Как мы удивились, когда три года спустя он действительно вернулся, да еще и с этим тощим индийским пареньком, просто щепкой! Но адвокатскую практику ваш дедушка забросил навсегда. Последние семнадцать лет своей жизни он приходил в свою контору, чтобы пройтись, посидеть в одиночестве, выпить, почитать журналы о кино. В каком-то смысле я выиграл спор, ведь можно сказать, что он так и не вернулся. А особенно этот его индийский паренек — вот уж странный был! Как тень за ним ходил. Как больной бездомный щенок. Дрожал все время, когда оставался один.

— Ванг Ю, что ли? — воскликнул я дрожащим от волнения голосом.

— Да-да! Ваш дедушка назвал его этим странным китайским именем. Ванг Ю! Да, несчастный, такой несчастный был паренек!

Несчастный индийский паренек! Несчастный Ванг Ю! Меня покидали последние силы. Казалось, я вот-вот потеряю сознание от сюрпризов, которые преподносила жизнь. Что за тайну скрывал Ванг Ю? Отчего он все время дрожал? Из-за какой тайны дедушка привез его из Индии, как какую-то вещь?

Мой стакан опустел. Я встал и вежливо попрощался. Уже когда я направился прочь, профессор вдруг спохватился, сделав вид, будто только вспомнил: