Козочка иногда сердилась, заставляя дочь надеть юбку, когда в Ла Фейере были гости. «Мне стыдно за тебя, — говорила Козочка. — Бедная моя девочка, ты одета, как замарашка! Ты никогда не выйдешь замуж, если так будет продолжаться!»
На самом деле замужество заботило Каролину меньше всего. Она знала про себя, что может нравиться, и ей было этого достаточно, как было достаточно студенческой жизни в Кане в маленькой однокомнатной квартире, купленной ей отцом.
Поклонников у нее было много. Открытая, любознательная, милая по природе своей, эта очень миловидная девушка, высокая и ладно сложенная, как отец, белокурая и со светлым цветом лица, как мать, покоряла живостью ума и веселостью. Хорошо воспитанная, но разбитная, охотно отвечающая на авансы, по крайней мере на словах, и жадная до всех радостей жизни, она неизбежно притягивала к себе хлыщеватых отпрысков местной элиты, не остававшихся равнодушными к ее блеску и к состоянию ее отца, по слухам, более значительному, чем у их собственных родителей.
Поговаривали — делая понимающий вид, — что Перинья живут на широкую ногу. Их замок, машины, туалеты и броские украшения мадам Периньи, путешествия в дальние страны, совершаемые ими ежегодно, охота, которую они устраивали осенью, не расценивались местными помещиками как проявление прекрасного вкуса, но производили впечатление.
Перинья, однако, не всюду принимали. Дела Жерара Перинья, слишком многочисленные, чтобы быть честными, сомнительное происхождение его состояния и ревнивое пренебрежение, которое оно вызывало среди аристократии, держали их в некотором удалении от окрестных замков. Родители Перинья водили дружбу лишь с себе подобными: крупными барышниками или недавно разбогатевшими промышленниками. Но деньги — сильнодействующее моющее средство, и Каролину, которую судили не так сурово, как ее родителей, — она от них и вправду сильно отличалась, — Каролину приглашали на сборища и вечеринки с сюрпризом золотой молодежи Бокажа, и, несмотря на все презрительное предубеждение против родителей Перинья, не одна мать, имеющая сыновей, даже из древнего рода, не отказалась бы видеть своей невесткой малышку Каролину, очень миловидную и, в общем-то, вполне презентабельную. Выйдет замуж — сменит фамилию, да и родители ее не вечны. Во внушительных замках, принадлежавших этим семьям испокон веков, часто за неимением средств велась бренная жалкая жизнь. Породниться с Перинья означало и починить крыши, прохудившиеся под влиянием дождей и лет, вычистить вонючие рвы, поставляющие полчища комаров, заменить древние и недостаточно угольные топки на надежный мазут. В конце концов, в истории даже самых наикоролевских семей случались выгодные мезальянсы.
Отцы, хотя и тронутые красотой маленькой Перинья, но бывшие большими традиционалистами, чем их супруги, вели себя более сдержанно, тогда как матери, сами сбоку припека и зачастую низкого сословия, были большими реалистами.
Каролину Перинья, таким образом, приглашали и очень хорошо принимали на праздниках, свадьбах, раутах, и в такие дни она все-таки соглашалась сделать усилие и, чтобы уважить хозяев, принарядиться. Но балам и приемам она предпочитала поездки к морю или верхом по Бокажу, в которые увлекала с собой друзей.
Хотя ей случалось на неделе приглашать некоторых из них на студенческие посиделки в свою квартирку в Кане, она никогда не привозила их в Ла Фейер, несмотря на предложения своей матери, которой только того и надо было, чтобы устраивать для дочери ужины, приемы и балы для привлечения народа в ее красивый замок и собственного развлечения. Но Каролина всегда от этого уклонялась, и мадам Перинья не — понимала такой дикости. «Тебя все время приглашают, — сказала она однажды вечером, — а ты не отблагодаришь!» Эта торгашеская фраза рассмешила Каролину.
Правда была в том, что она любила родителей, но не хотела их показывать, сознавая, как много их с ней разделяет. Они приложили все усилия к тому, чтобы сделать из нее чужую себе, и преуспели в этом, вызывая у нее чувство неловкости, от которого ей не удавалось отделаться. Она даже не могла признаться себе без угрызений совести, что ей часто за них стыдно. Она питала к ним привязанность, но иногда ей хотелось сквозь землю провалиться. Когда ее отец, например, публично выражая свою гордость тем, что у него такая красивая дочка, называл ее своим «сокровищем», говоря о ней в ее присутствии, как о кобыле редкой породы: «А ноги-то — чудо, а бабки так и ходят» и так далее, что в устах любого другого, но только не у него, могло звучать шуткой, Каролина приходила в отчаяние. Ей не нравилась и его манера постоянно говорить о своих деньгах и, хотя он и был довольно щедр, угнетать этим остальных.
С матерью было и того хуже. Козочка плохо старела. Находясь в хронической депрессии, с тех пор как ее дочь неделями жила в Кане, и позаброшенная мужем, вечно бывшим в делах и в разъездах, она принялась есть и пить без меры, отчего стала в три раза толще. Озабоченная своим возрастом, она нелепо одевалась, наряжалась не по летам, тратила бешеные деньги, заказывая дорогим портным расставлять слишком короткие платья, открывавшие ее толстые колени и окороковидные ляжки. Одержимость мебелью уступила у нее место одержимости ожерельями, браслетами и кольцами, которыми она себя обвешивала. Муж, все так же стремящийся сделать ей приятное, не затрудняясь выбором и не теряя времени на покупку подарков, систематически преподносил ей все украшения, предлагаемые каталогом «Америкэн Экспресс-Престиж», который ему присылали на дом.
Сраженная наповал, Каролина разглядывала эту ходячую ювелирную лавку, иногда предлагая ей несколько облегчить прилавки, сделать слегка темнее чересчур обесцвеченные волосы, краситься немного скромнее или, под предлогом перемены моды, удлинить юбки, но тщетно. Козочка Перинья, упорная, уверенная в своем вкусе, посылала ее подальше.
Тяжелее всего девушке было выносить мимолетную, но шумную веселость матери, когда та была слегка под градусом. Козочка тогда, особенно если в Ла Фейере были гости, давала волю своим чувствам, щебетала, строила из себя девочку или говорила на жутком жаргоне, находя это забавным. Или же начинала стрелять глазками, объявляла, что сегодня праздник, ставила на проигрыватель танго и хватала присутствующих мужчин за талию, чтобы они с ней танцевали, тогда как Жерар Перинья, радуясь тому, что его Козочка снова в форме, хлопал себя по ляжкам, звучно хохоча.
Каролина тогда исчезала и поднималась к себе в комнату. Она знала, как заканчиваются такие вечера: ее мать, лишившись сил, принималась хныкать, вымазав лицо потекшим гримом, и мужу приходилось взвалить ее себе на спину и отнести спать.
