Несмотря на ее оригинальное отплытие, несмотря на течи и компас, мы остались довольны нашей шхункой, да и собой были горды. Так что испытывали полную готовность начать свое плавание.
Глава восьмая
Старик заслужил свою капелюшку
![]()
Оставалось еще одно малюсенькое затруднение. У нас не было морских карт восточного побережья Ньюфаундленда. Отсутствие карт вкупе с компасом-обманщиком и стопроцентная неизбежность тумана наводили на мысль, что нам следует взять на борт лоцмана, пока мы не доберемся до порта, где можно купить карты и привести компас в порядок.
Очевидным кандидатом в лоцманы был Енос. Как большинство ньюфаундлендских мореходов, он, полагали мы, должен обладать особыми свойствами, которые утратил современный человек. Он всю жизнь плавал в этих водах, часто без компаса и обычно без карт. Если его спрашивали, как он нашел какой-нибудь дальний порт, он отвечал с недоумением:
— Так, сынок, я же знаю, где он!
Именно то, что нам требовалось! Однако, когда мы заговорили о нашей идее с Еносом, он не проявил ни малейшего энтузиазма. Для человека, обычно словоохотливого, как целая свора политиков, ответ его был на редкость лаконичным.
— Нет! — буркнул он и для пущей выразительности сплюнул табачную жвачку на свежевыкрашенную крышу нашей каюты.
Сдвинуть его с этой позиции никак не удавалось. Убеждения (а Джек умеет убеждать, как никто) ничего не дали. Он продолжал твердить «нет» и оплевывать крышу, пока заметная часть ее поверхности не обрела скользкий коричневый глянец, и мы уже были готовы сдаться. То есть готов был я, но Джек скроен из более крепкого материала.
— Если старый осел не согласится добровольно, — сказал Джек мне, когда Енос ушел, — мы его силой увезем.
— Да к черту его, Джек. Забудь. Мы сами справимся.
— Так я его и забыл! Если эта чертова лохань пойдет ко дну, так я хотя бы увижу, как он утопнет с ней!
Когда Джек в таком настроении, спорить с ним бесполезно.
В тот же вечер он устроил на борту отвальную. Мне редко приходилось бывать на таких унылых прощальных пирушках. В каюту набилось шесть-семь наших приятелей-рыбаков, и они принялись долго и мрачно рассуждать об опасностях, которыми угрожает море. А когда эта тема им приелась, они занялись перечислением маленьких шхун, которые отплывали из портов Южного берега с тем, чтобы пропасть без вести. Список удлинялся и удлинялся, пока даже Еносу стало не по себе.
— Так это же, — вмешался он, — никудышной постройки лоханки были. Для моря не годились. Можно сказать, не подходили для него. А возьмите шхуну вроде вот этой. Построена как положено, оснащена тож. Уж она-то вдов на берегу не оставит.
Джек только таких слов и ждал.
— Правда твоя, Енос. На такой шхуне можно хоть в ад сплавать и назад.
Енос воззрился на Джека с внезапным подозрением.
— Угу, — ответил он осторожно. — Она это запросто.
— И уж ты-то на ней пойти в море не побоишься, а, Енос?
Капкан захлопнулся.
— Оно так, милок, это пожалуй, да только…
— Договорились! — вскричал Джек. — Фарли, дай мне журнал. Енос, берем тебя шкипером на первое плавание лучшего корабля, какой ты когда-нибудь строил.
Енос воспротивился, но тщетно. На него смотрели шесть пар глаз его земляков, и один из них, сам того не ведая, оказался нашим союзником:
— Подписывай, подписывай, Енос, сыночек. Мы ж знаем, ты не трусишь.
И Енос поставил свой знак.
«Счастливое Дерзание» отплыла через час после восхода солнца. Было прекрасное утро, ясное, теплое, со свежим северо-западным ветром, чтобы содействовать нам и отгонять туман от берега. Собственно, отплыть мы намеревались на восходе солнца, но Енос не явился, а когда мы пошли за ним, его дочери объяснили, что он отправился вытаскивать сельдяную сеть. Мы поняли, что это военная хитрость, и пошли искать его в самом очевидном месте. Он впал, в жуткую ярость, когда мы его нашли, и горько жаловался, что человеку нельзя даже «по своим делам сходить» без того, чтобы за ним не увязались. Мало-помалу мы сманили его на помост, оттуда на борт и в каюту; он еще не опомнился, как мы отдали концы.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
«Счастливое Дерзание» выглядела чудесно, пока, покачиваясь на волнах, шла по заливу туда, где ее ожидало открытое море. Под всеми полными ветра парусами она чуть кренилась и весело резала волны, так что даже нагнала и обогнала два-три припоздавших рыбачьих судна, направлявшихся на банку. Их команды весело нам ухмылялись — единственный прощальный привет, какой позволяет себе ньюфаундлендский моряк. Слова прощания могут накликать беду.
До того как мы оставили мысы позади, я совершил маленький обряд, которому научился у отца: налил четыре стопки ромом всклянь, одну вручил Еносу, одну Джеку, а третью оставил себе. Четвертую вылил за борт. Морской Старик — моряк и привержен своей капелюшке рома. А стоит заручиться дружбой Старика, когда рискуешь выйти в серые зыбучие просторы, над которыми он властвует.
Все утро мы шли на юг длинными галсами, держась в двух-трех милях от суровых морских обрывов. Мы вышли на траверз мыса Баллард, оставили его позади, и тут ветер начал затихать, капризничать, суля перемену в направлении. И она произошла — ветер задул с юго-востока, лобовой, прямо в нос шхуне, гоня на нас туман.
Енос пришел в волнение. Мы приближались к мысу Рейс, юго-восточному «углу» Ньюфаундленда и одному из самых страшных мест Западной Атлантики. Опасность представляют приливно-отливные течения, огибающие его. Они абсолютно непредсказуемы. И могут снести неосторожное или ослепленное туманом судно на мили и мили от его курса навстречу гибели на угрюмых береговых рифах.
По наивности мы с Джеком не слишком встревожились, и когда Енос потребовал, чтобы мы убрали паруса и запустили двигатель, отнеслись к этому насмешливо. Его это задело, и он замкнулся в угрюмом молчании, чему немало содействовал и тот факт, что я отменил выдачу рома на время плавания. В конце концов, чтобы доставить ему удовольствие, мы завели обалдуйку, вернее, завел ее Джек после получасовой борьбы под аккомпанемент всяких богохульств.
От радостей дня остались лишь воспоминания. Небо начали заволакивать темные тучи, заметно похолодало — предвестие тумана, а громовой грохот лишенной глушителя обалдуйки закладывал нам уши, пока медлительные движения огромного поршня сотрясали шхунку. Точно форель билась в зубах выдры.
К четырем часам видимость еще оставалась приличной, и мы вышли на траверз мыса Рейс. Вышли и застряли там. Двигатель гремел, вода под кормой бурлила, но мы не продвигались ни на йоту. Час за часом массивные холмы за мысом отказывались скрыться за кормой. И мы с Джеком мало-помалу постигли в какой-то мере, что такое сила течения. Хотя мы шли со скоростью в пять узлов, встречное течение удерживало нас на месте.
Туман надвигался очень неторопливо, но тем не менее серая его стена наползала неумолимо. В шесть тридцать Джек сбежал вниз собрать что-нибудь поесть. Мгновение спустя его голова возникла из люка. Выражение небрежной беззаботности, столь же неотъемлемое от него, когда он выходит в море, как и щегольской головной убор яхтсмена, исчезло без следа.
— В Бога! — вскричал он, и, возможно, это было началом молитвы. — Чертова лохань тонет!
Я спрыгнул к нему и обнаружил, что он был абсолютно прав… Вода уже ополаскивала пол каюты. Распростершись на двигателе в поисках наилучшей точки опоры, Джек задвигал ручкой насоса так, словно от этого зависела его жизнь. И тут до меня дошло, что его жизнь таки зависела от этого. А заодно и моя.
Не успел я опомниться от этой мысли, как меня отпихнул Енос. Едва узрев бассейн внутри «Счастливого Дерзания», он завопил:
— Господи Иисусе, ей конец пришел!
Нельзя сказать, чтобы этот вывод укрепил нашу веру в него или в шхуну его постройки. Все еще вопя, он поспешил выяснить, что произошло.
