От всех этих мыслей настроение его еще больше ухудшилось. Но в «примерочной» царя ожидала приятная неожиданность: его встретил подобострастным поклоном «дядюшка» — не то камердинер, не то доверенное лицо германского императора. Вильгельм прислал «дядюшку» с ответственными почетным заданием: обучить самодержца всероссийского, «дорогого кузена», надевать медные доспехи, лосины и вообще всю кирасирскую форму немецкого полка имени русского царя Николая II.
Дядюшка Штрюмпель был известен при всех императорских дворах Европы и пользовался расположением многих императоров, особенно связанных родственными узами с германским царствующим домом. Обучение этих монархов умению носить формы германских полков, шефами которых назначал их Вильгельм Гогенцоллерн, было специальной обязанностью дядюшки Штрюмпеля. Выполнял он ее блестяще. Об этом свидетельствовали многочисленные ордена, пожалованные ему благодарными учениками, правителями Австро-Венгрии, Греции, Португалии, Румынии и Болгарии.
Русскому монарху бывалый Штрюмпель с первой же встречи понравился своей расторопностью, ловкостью, готовностью подать в одну минуту при одевании как раз то, что нужно. Оказалось, что с ним можно приятно поболтать, не выбирая слова, не думая о необходимости держать язык за зубами — так он, по мнению царя, был прост и душевно наивен.
Сегодня пожилой немец с ласковым добродушием помогал Николаю облачаться в малиновую, русского покроя рубаху с золотыми пуговками по вороту и груди и поверх нее в просторный темно-зеленый кафтан с золотым галуном — форму лейб-гвардии стрелкового императорской фамилии батальона, сегодняшний выбор самодержца. На хорошем английском языке дядюшка Штрюмпель рассказывал царю последние новости, вычитанные им вчера в заграничных газетах, полученных без просмотра русской цензурой через германское посольство.
— Между прочим, «Таймс» сообщают, — ровно звучал ничего не выражающий голос, — что в Токио состоялась демонстрация против России в связи с расширением сферы деятельности Восточно-Китайской железной дороги. Японию возмущает, что общество намерено построить ветку к реке Ялу и с разрешения корейского правительства продолжить ее до столицы Кореи Сеула и даже до порта Чемульпо.
— Демонстрация?.. Против России? — удивленно насторожился царь. — Не верится что-то. Вероятно, несколько горячих студенческих голов собралось против дома барона Розена в Токио и показывали ему кукиши в карманах…
— Метко сказано! Ах, как метко!.. — восхитился Штрюмпель. — Конечно, так и было на самом деле… Но вот несколькими строками ниже есть сообщение, что против России выступает единодушно и полностью вся японская печать, льющая на государство вашего величества сплошной поток ругательств, инсинуаций и клеветы. Просто непонятно, для чего это она делает!..
— Наоборот, вполне понятно. Япония шумит, чтобы склонить Вилли[11] на союз с нею. Недавно все это точь-в-точь — до смешного похоже — она выделывала против Англии, пока не добилась от нее сокращения английских аппетитов в Китае и присоединения к английским владениям только порта Вэй-Хай-Вей, а не всего Шаньдуня.
— Какое мудрое объяснение! Я преклоняюсь перед вашим величеством, — продолжал восхищаться дядюшка.
Застегивая крючки кафтана царя и выправляя на груди золоченые клюшки, он неожиданно добавил:
— Помню, как раз в день взятия Киао-Чао германским флотом я имел честь одевать в такой же мундир моего государя. Император очень любит русские формы и этим особенно хотел отметить знаменательный для Германии день. Когда его величество был уже в русском мундире, он милостиво изволил сказать мне, что был бы очень рад увидеть ваше величество соседом его величества не только в Европе, но и в Китае.
— Значит, Вилли был доволен приобретением Киао-Чао?
— Вполне. Настолько, что спустя несколько времени после завоевания этого порта поднес его как подарок своей супруге императрице в день ее рождения, пошутив, что это не совсем обычный именинный крендель. За парадным обедом в присутствии дипломатических особ император еще раз высказался в том смысле, что, поскольку ваше величество изволит становиться твердой ногой на берегах Тихого океана, флот вашего величества делается старшим братом германского флота в китайских водах.
— Так Вилли этого хочет? — спросил Николай, оглядывая себя в зеркало.
— О, да. Император любит повторять, что ваше величество — великий адмирал Тихоокеанского флота и что истории только и остается утвердить это мнение.
— Интересно, думал ли когда-нибудь Вилли о Корее? — сказал Николай, отходя от зеркала и вдыхая в себя воздух примерочной — смесь плохо проветренных запахов сукна, кожи и нежилого помещения, какой бывает на складах готового платья.
— Много раз. Император говорит, что это варварская страна и что она должна быть еще наказана за свои преступления перед богом, совершенные ею тридцать пять лет назад, когда она зверски умертвила всех европейских миссионеров. Помню, когда «Дейтше банк» и «Дисконтогезельшафт банк» ходатайствовали перед германским правительством об открытии своих отделений в Корее, император ответил, что немцам нечего делать в Корее до тех пор, пока провидение не покарает преступников. Император остался непреклонным в своем мнении и тогда, когда ему стало известно, что французские финансисты и особенно банкирский дом Госкье бросают в Корею огромные инвестиции.
Николай задумчиво молчал. Направление его мыслей в какой-то мере совпадало со смыслом болтовни Штрюмпеля. Ему больше и больше начинал нравиться этот благообразный старик, произносивший английские слова с каким-то приятным немецким акцентом, весьма гармонировавшим со всем обликом «дядюшки». И царь решил вдруг пожаловать Штрюмпелю к Новому году нашейный орден Анны в знак монаршего благоволения.
Болтовня со Штрюмпелем развлекла и успокоила царя. В условленный час он принял Безобразова, уже позабыв свои мысли о жене и Кшесинской, но слегка возбужденный неожиданным напоминанием о Корее, сорвавшимся с языка дядюшки.
Николай ходил по ковру, останавливался, дотрагивался до разных вещиц, лежавших на волнистых бархатных скатертях, покрывавших круглые столы. Взял статуэтку датского фарфора, изображавшую тигра, лежащего со скрещенными лапами; тигр зевал, ему, видимо, было очень скучно.
— Госкье сказал мне вчера, что в Корее тигры своего рода божество. Пожалуй, этот мог бы сойти у них за идола, — произнес царь внимательно вглядываясь в изящную безделушку и осторожно кладя ее на место.
