до поселка испортил дождь, хлынувший с мрачного неба. Единственным источником света был аккумуляторный фонарь, который нес Николя. Идти в ненастье сквозь чащу стало трудно. Поэтому когда вдалеке показалась сторожка лесника, юноши и девушка невероятно обрадовались. Избушка давным-давно пустовала, и никакого лесника не было в помине. Под ветхими стенами и наполовину разобранной крышей, часть которой успели растащить местные жители, прятались в непогоду звери и птицы. Здесь можно было переждать ливень.
Николя высказался против ночлега в сторожке.
– Отдохнем и пойдем дальше, – предложил он.
Степан и Даша отказались его слушать.
– Не нужно здесь оставаться, – твердил Николя. – Плохое место!
Но на его спутников внезапно обрушилась страсть, согревающая сильней, чем костер.
Степан пригрозил Николя и начал раздевать Дашу, совсем не сопротивляющуюся его объятиям и поцелуям. Николя мешал происходящему как мог: щелкал зажигалкой, включал и выключал фонарик, стучал ногами и читал Гарсиа Лорку в оригинале. Недолго думая Степан выхватил зажигалку и разбил, а фонарь отобрал. Николя от удара в челюсть пролетел несколько метров и, стукнувшись головой о балку, затих. Лежа на охапке старой соломы, он плакал. Дождь смешивался с его слезинками и уносился в бурлящие канавы.
В ту ночь Даша потеряла девственность.
Слушая возню и стоны, Николя чувствовал себя самым несчастным человеком на свете.
Когда все закончилось, Степан разразился истошным русским матом. Причиной его недовольства стало то, что в жизни Даши он первый мужчина.
– Я не собираюсь на тебе жениться, – визжал сын кузнеца. – Наглая потаскуха! Развела меня на секс! Заманила! Я не виноват!
Затем он пообещал отлупить ее, если она вздумает потревожить его родных.
– Вдруг я буду брюхата? – взволновалась Даша.
– Предохраняться надо, коза!
Выяснив отношения, Степан и Даша нашли зареванного Николя и повели его домой.
После этого происшествия замкнутость Николя возросла. Часами он смотрел на цветы Улы и ни с кем не говорил. Даже от выпивки отказался. Только курил сигареты. Мог выкурить две пачки в день, особенно когда узнал, что Фрося нашла работу в Ставрополе и уезжает из Авроры.
– Буду посудомойкой! – гордо объявила она. – В кафе можно питаться остатками еды и там же спать.
– Спать?! – удивился Насух.
– Зарплата маленькая, комнату невозможно снять. Но хозяин разрешил ночевать в подсобке.
Николя и тетка Нюся отправились провожать ее на автовокзал, откуда уезжали старые круглые автобусы желтого цвета. Мать ругалась нехорошими словами и одновременно осеняла дочку крестным знамением.
В шестнадцать Николя понял, что утешение есть в играх с Тимуром и домашних делах с поседевшей Улой. Бабушкины жалобы и звонкие крики племянника прерывали одиночество. Остальное время в своей комнате, где воздух был сине-серым от постоянного табачного дыма, Николя напевал по-испански и по-французски, самостоятельно освоив два иностранных языка.
По вечерам он ходил на кладбище. Словно некая сила тянула его туда без всякой нужды: никто из родных не был похоронен в чужой земле, да и само кладбище не представляло собой живописный уголок. Деревянные кресты зимой заметала вьюга, а летом там рос бурьян. Но среди могил его сердце успокаивалось, дыхание становилось ровным, и, начитавшись Эдгара По, Николя ждал, что произойдет нечто особенное, необъяснимое, о чем люди долго спорят или совсем не говорят. Особенно ему нравилось приходить сюда зимой в полночь и бродить среди тех, кто совершил переход в подземное царство.
Холодным декабрьским вечером Николя отправился с ребятами на пятничную дискотеку в клуб, над центральным входом в который красовался барельеф с изображением Ленина. Владимир Ильич сверху смотрел на молодежь, крепко держащую в руках бутыли с самогоном и дешевым портвейном. Самогон гнали в Авроре все, и подростки таскали у старшего поколения двухлитровые пластиковые бутылки с алкоголем, называя русский самогон модным словечком «саке».
– От слова «ссать»! – ерничал Николя.
По вкусу горько-кислое пойло несильно отличалось от мочи.
Портвейн в ларьке у автобусной остановки покупали те, кто жил на широкую ногу. Разлитый в черные стеклянные бутылки, портвейн выглядел более респектабельно, чем самогон. Парни и девушки проходили в неотапливаемый зал, где гремела музыка, а принесенный алкоголь оставляли в маленькой комнатке, куда можно было в любой момент пойти и утолить жажду.
По праздникам в сельском клубе царило веселье, а перед выборами сюда приезжали региональные политики и депутаты в поисках избирателей.
Единственный работающий фонарь в поселке освещал клуб, отчего на Ленинской лысине играли слабые блики.
Николя заглянул в заветную комнату и увидел, что несколько парней уже изрядно приняли на грудь. Их речь, более похожая на звуки, издаваемые коровой Маней при родах, изобиловала матом и сленгом. Окажись в этих забытых богом местах иностранец, он ни одного слова бы не понял.
На танцевальной площадке изо рта шел пар. Девушки и парни двигались под музыку, не раздеваясь – в валенках, куртках и пальто. Но Николя по опыту знал, что скоро станет жарко от спиртного и под любимую песню сельских девчонок начнется стриптиз, в котором может участвовать каждый желающий.
Николя не рискнул снять шапку и шарф и пожалел, что не любит самогон. Ощущение, что он чужой на этом празднике жизни, не покидало его ни на минуту.
Света и Люба, две сельские звездочки-зажигалки, трезвым образом жизни похвастаться не могли. Они влезли на деревянные табуретки и по очереди стащили с себя курточки. Размахивая ими в воздухе, извиваясь и привлекая к себе внимание, юные создания задорно хохотали. После курток настал черед шапок, свитеров и лосин. Гремело модное в поселке Benny Benassi «Satisfaction». Люба и Света остались в юбочках и бюстгальтерах и, задирая и без того короткие подолы, делали манящие движения бедрами.
Под любимую песню в углах танцевального зала парочки затевали сексуальные игры, не стесняясь присутствия посторонних.
Такой была юность Николя: стриптиз юных куртизанок Авроры, выпивка и травка. Несмотря на имеющуюся возможность, женской лаской Николя так и не воспользовался.
В клубном туалете с разбитыми стеклами завывал ветер, и к горлу подступала тошнота. Оттолкнув пьяную мастерицу интима лет пятнадцати от роду, Николя выбежал на свежий воздух. Девица осталась стоять на коленях и с недоумением разразилась нецензурной бранью вслед неучтивому кавалеру. Позор был налицо. Николя старался не думать об этом, хотя мысли все время возвращали его в лесную сторожку, туда, где развлекались Даша и Степан.
Круглые часы на потрескавшейся внешней стене клуба показывали девятый час вечера. Искоса взглянув на них, Николя решил вернуться домой по старой кладбищенской дороге. Покойников хоронили часто. Народ безбожно пил горькую из-за нелегкой жизни. Единственное функционирующее кладбище во всей округе находилось в Авроре. Умерших от самогона, сбитых
