Читаем без скачивания Прошедший многократный раз - Геркус Кунчюс

– Вот здесь, – показывает Джим на сложенные в подъезде ящики.

– Что здесь?

– Здесь. Можете себе выбрать.

– Что? – не отстает Пиявка, не ожидавшая еще и подарков от волшебника секса с сердцем нараспашку.

– Вы можете выбрать, потому что завтра я все выброшу, – заявляет Джим. – Здесь ценные для вас вещи.

Пиявку мне жаль. Я привык к таким подаркам, потому что нахожусь на Западе чуть дольше. Пиявка, насколько я помню из географии, живет недалеко от Венеции, поэтому ей не по себе, когда она поглядывает на заплесневевшие вонючие ящики, которые нам велено просмотреть.

– Я пойду наверх, а вы тут выбирайте, – говорит Джим и исчезает за дверью.

Стоим с Пиявкой в подъезде студии. Рядом страшно воняют ящики. Пиявка – женщина, поэтому первой открывает крышку картонного ящика. Вонь усиливается. Кончиками пальцев Пиявка вытягивает пропотевшие, изношенные туфли, разодранные куртки, нестираные трусы, чулки эпохи мезолита, до невероятия безобразные пыльные шапки и другой хлам. Ее лицо искажает гримаса. После акта любви ничего отвратительнее и быть не может. Одобряю.

– Тебе это надо? – спрашивает она меня.

– Нет.

– Мне тоже.

Не скрывая разочарования и отвращения, она пытается запихнуть этот хлам назад. Не удается. Стараюсь ей помочь, но и мои усилия бесплодны.

– А может, возьмешь себе эти сапожки, – пробую я шутить, но у нее в голове не шутки. Беспокоит единственная мысль: только бы не стошнило.

В блевотине рядом с такой вонью нет ничего удивительного. Я уже почти рыгаю, но держусь. Неприлично было бы, только познакомившись, облеваться. Между нами завязывается какая-то метафизическая связь. Не говоря ни слова, оставляем ящики и выходим на свежий воздух.

Глаза у Пиявки ошалевшие. Мои, наверное, не меньше. Стоим и молчим. Отваживаюсь предложить ей сигарету. Не отказывается.

– Ты из Словении, – продолжаю начатое в студии знакомство.

– Из Любляны.

– Ах, из Любляны… – и жду, пока она меня спросит.

– А ты? – не выдерживает она, хотя сама такая сногсшибательная, что ей совершенно нет дела до того, откуда я.

– Я из Вильнюса.

– Откуда?

– Из Вильнюса. Из Литвы.

– Откуда, откуда?

Это меня, конечно, раздражает: стоило ей вдохнуть чуть-чуть свежего воздуха, как она снова почувствовала, что живет рядом с Венецией.

– Из Вильнюса.

– Ах, да. Знаю, – говорит она таким тоном, словно доставляет мне огромное удовольствие.

Такие удовольствия мне не нужны. Теперь я не жалею, что пытался всучить ей поношенные сапожки. Ей пошли бы. Ничто так не раздражает, как необоснованное превосходство. Глобус круглый, поэтому не верится, что некоторым кажется, будто географическое положение дает им право вписать тебя в конец таблицы. Она совершила непростительную ошибку, хотя мне и плевать, откуда она родом. Я не люблю тех, кто, услышав, какой твой знак Зодиака, заявляют, что знают все.

– А кто ты такая? – теперь уже не очень дружелюбно спрашиваю я, потому что мне насрать на ее происхождение и на то, чем она занимается.

Она не замечает моей злости, а может, не хочет замечать. Те, кто живут рядом с Венецией или Берлином, умеют очень хорошо владеть собой. Они могут убить своей вежливостью, под которой часто таится духовная импотенция. Не говорю, что я духовен, как культурная программа съезда Коммунистической партии. Никоим образом.

– Я директор Люблянского театра драмы, – как бы небрежно заявляет она.

– Вот как. В Вильнюсе я встретил одного типа. Он сказал, что драматург, работает кем-то в театре. В Любляне только один театр. Как его зовут? Славик? Гомик?.. Не помню.

Теперь она изображает тревогу из-за того, что Джима так долго нет. Делает кислую мину, однако жребий брошен, и отступать ей некуда. Она вынуждена вспоминать имя, которое беспокоит меня меньше всего в жизни.

– А сколько ему лет? – снисходит она до вопроса.

– Может, тридцать… А может, и меньше. Не знаю.

– Кто бы это мог быть?.. – Думает, стало быть, словно словенцы – стомиллионная нация, три четверти которой драматурги и все работают в тысячах театров. – Томаш?

– Да. Он.

На этом беседа заканчивается, так как больше нам сказать друг другу нечего. Сигареты осталось всего на несколько затяжек. Как спасение, приходит Джим.

– Выбрали? – спрашивает он нас.

– Она выбрала неплохие сапоги, – лгу я и указываю на совершенно оторопевшего директора театра.

– Так бери их и пошли есть. Я угощаю.

Директор театра, не желая разочаровать бывшего партнера по любви, берет, скрывая отвращение, сапоги.

Поделом ей. Нечего притворяться, что не знаешь, где Вильнюс. Впредь всегда буду так поступать с теми, кто в школе получал самые низкие оценки по географии, хоть мне и наплевать.

– Мы пойдем в китайский ресторан, – конкретизирует Джим.

– Джим, я не хочу есть. Вон я какой толстый, – стараюсь отказаться я от этого предложения. – Кроме того, мне нужно обменять деньги, a «American Express» скоро закроется.

– Ерунда. Отведу тебя в свой банк.

Джима не переубедишь. Я есть не хочу. Я не хочу есть! Я не хочу и не знаю, как все это ему объяснить.

– Я тебе показывал свое интервью? – спрашивает он меня, пока миниатюрная китаянка сервирует столик в ресторане.

– Нет.

Он вытаскивает из папки ксерокопии. Несколько экземпляров дает мне, другие – Пиявке, которая сидит на кушетке, положив рядом добытые сапоги. Интервью ее не интересует. Мечтает, как бы отделаться от сапог. Мне приятно, что я в какой-то степени причастен к этим мечтаниям, таким редким в ее возрасте, если учесть социальное положение и географическое происхождение.

– Это интервью показывали в прошлом месяце, – гордится Джим.

– Да? Замечательно, – говорю.

Не очень понимаю людей, якобы случайно сующих копии интервью в папки, идя обедать в ресторан, который находится на противоположной стороне улицы. Да ладно. Джим симпатяга. И щедрый – какие сапоги устроил Пиявке! Позавидовать можно.

Официантка носит и носит еду. Опять обожрусь. Опять пережру. Такая у меня судьба в этом городе – есть и встречать интересных людей. От всего этого даже плохо. Сейчас вырвет.

Состояние не меняется. Мне суждено ждать у Национальной библиотеки. Три дня атаковали телефонными звонками и наконец прорвали мою оборону. Соглашаюсь пойти посмотреть эти рукописи, от которых мне никакой пользы. Теперь жду, а Сесиль опаздывает. Если она опоздает на четверо суток, я буду очень недоволен, хотя мне и не хватит смелости выразить это словами.

Проскальзываю в библиотеку. Не собираюсь торчать у ворот, словно жаждущий знаний. Прикинувшись семиотиком, попадаю в холл библиотеки. Больно видеть у входа в читальный зал толпу истосковавшихся по мудрости. Они ждут, пока другие насытятся, после чего тут же проскальзывают внутрь, получая стол и стул – неотъемлемые атрибуты знаний. Вижу, что многие лица в прыщах. В их телах бушуют гормональные бури, которые они усмиряют бесконечностями дискурсов. Это самое плохое лекарство, хотя они еще верят, что это – лучшее средство от бессмыслицы. Эта нация всегда останется культурной и образованной. Малым народам было бы завидно смотреть, с какой решительностью эти люди ждут, пока библиотекари забросят в печь их мозгов несколько книг. Верящих в науку и прогресс огромное множество. В Исландии таких наверняка всего несколько десятков. Остальные ловят рыбу. Мне тяжко в этой набухшей разумом атмосфере. Выхожу.

На улице Сесиль по-прежнему нет. Решаю ждать пять минут. Прошло три. Она появляется.

Издали Сесиль похожа на французского бульдога: маленькая, плотная, с кривыми ногами и симпатичным лицом.

– Извини, что опоздала, – бросается она ко мне.

– Пустяки, – говорю, пренебрежительно отмахиваясь.

– Прости, но я хочу еще закусить. Ужасно проголодалась.

Пока она жалуется, оглядываю ее. Гной с ресниц стерла. Хороший знак. Ляжки неестественно белые. Грудь впечатляет больше, чем когда увидел ее в первый раз. Руки синеватые. Из платья выросла. Должна была бы выглядеть весьма эротично, однако, даже сильно захотев, сексуального влечения к ней я бы не почувствовал. С другой стороны, можно ли чувствовать сексуальное влечение к французскому бульдогу? Разве что будучи зоофилом. До зоофила мне еще далеко.

– Просто умираю как хочу есть, – продолжает она делиться со мной своими заботами.

– Поешь, поешь, – подбадриваю я.

– Я сбегаю в кафе за углом и через несколько минут вернусь. Ты подождешь?

– Да, конечно, подожду.

Она бегом мчится к вожделенному куску мяса, а может, и рыбы. Груди раскачиваются в стороны. Платье взлетает, оповещая, что сегодня ее стыд скрывают голубые трусики. Во мне это не вызывает абсолютно никаких желаний. Даже обидно.

Подпираю двери Национальной библиотеки. Пожиратели знаний мною недовольны, так как я загораживаю выход. Они идут мимо меня, словно сомнамбулы. Старичок, едва волоча ноги, тащит за собой портфель, который больше него самого. Ему все мало. Прожил почти сто лет и до сих пор не понял, что мог посвятить их охоте. Горько даже подумать, что сто лет он высидел за книгами только для того, чтобы в конце жизни именоваться профессором. Циничнее войны эти академические игры. Он их жертва, однако спасаться уже слишком поздно. Кое-как ему удается спускаться по библиотечной лестнице. В этом его действии сейчас больше смысла, чем в сладости прочитанной десять минут назад книги. Если подует ветерок посильнее, он грохнется вместе со своим портфелем, содержимое которого, как он все еще надеется, может расширить знание об этом мире.