Читаем без скачивания Мерфи - Сэмюэль Беккет

Как бы там ни было, Мерфи был согласен признать это частичное соответствие мира своего разума и мира своего тела как проистекающее из некоего подобного сверхъестественно обусловленного процесса. Эта проблема не представляла большого интереса. Подошло бы любое решение, которое не приходило бы в столкновение с ощущением, становившимся все сильнее по мере того, как Мерфи становился старше, что его разум — это замкнутая система, не подчиняющаяся никакому принципу изменения, кроме своего собственного, самодостаточная и недоступная превратностям, которым подвержено тело. Бесконечно интереснее того, каким образом это произошло, было то, каким образом этим можно было бы воспользоваться.

Он был расщеплен, одна его часть никогда не покидала этой обители разума, которая рисовалась самой себе, поскольку в ней не было выхода, в виде сферы, наполненной меркнущим светом, погружающимся во тьму. Но движение в этом мире зависело от покоя в мире внешнем. Человек лежит в постели, он хочет спать. За стеной, рядом с его головой сидит крыса, она хочет бегать. Человек слышит возню крысы и не может спать, крыса слышит возню человека и не смеет двинуться с места. Оба несчастны — один возится, другой ждет, или оба счастливы — крыса бегает, человек спит.

В известных пределах, когда его тело (так сказать) поднималось и бодрствовало, в состоянии своего рода tic douloureux[51], которого ему хватало для пародии на рациональное поведение, Мерфи мог мыслить и знать. Но это было совсем не то, что он понимал под «сознанием».

Его тело все больше и больше пребывало в лежачем положении в менее ненадежном состоянии неопределенности, чем сон, как ради собственного удобства, так и затем, чтобы мог прийти в движение его разум. Казалось, лишь малая часть его тела осталась недоступной его разуму, да и та обычно уставала от самой себя. Возникновение чего-то похожего на тайный сговор между этими совершенными незнакомцами оставалось для Мерфи столь же непостижимым, как телекинез или лейденская банка, и столь же малоинтересным. Он с удовлетворением отметил, что это существует, что его телесная потребность все больше и больше совпадает с умственной.

Когда погружалось в пустоту его тело, он чувствовал, что оживает разумом, обретавшим свободу двигаться среди своих сокровищ. У тела — своя опора, у разума — свои сокровища.

Имелось три зоны: свет, полумрак, тьма, — каждая со своими особенностями.

К первой принадлежали формы, имеющие параллели, сверкающая диаграмма собачьей жизни, наличные элементы физического опыта, которыми можно было воспользоваться для новых комбинаций. Здесь удовольствие заключалось в обратном действии, удовольствие от обращения физического опыта в свою противоположность. Здесь толчок, который получал физический Мерфи, давал Мерфи из сферы разума. Толчок был тот же самый, но скорректированный в отношении направления. Здесь можно было распоряжаться свечными торговцами, подвергнув их медленному выдиранию волос, распоряжаться мисс Кэрридж — которую бы изнасиловал Тиклпенни, и так далее. Здесь полное физическое фиаско обращалось в вопиющий успех.

Ко второй принадлежали формы, не имеющие параллелей. Здесь удовольствие заключалось в созерцании. Эта система не имела другого модуса, в котором распадалась бы связь времен и следственно, не нуждалась в ее восстановлении в имеющемся. Здесь размещалось блаженство Белаквы и прочие, почти столь же четко означенные.

В обеих этих зонах своего личного мира Мерфи чувствовал себя независимым и свободным, в одной — вознаграждать себя, в другой — переходить по желанию от одного ни с чем не сравнимого блаженства к другому. Никаких встречных противоборствующих действий не наблюдалось.

В третьей, темной, происходило непрерывное изменение форм, постоянное слияние и распад форм. Свет заключал в себе податливые элементы нового множества, мир тела, разбитый вдребезги, как игрушка; полумрак — состояние покоя. Но тьма не содержала ни элементов, ни состояний, ничего, кроме форм, образующихся и распадающихся на части, составлявшие новые образования, без любви и ненависти или любого другого доступного пониманию принципа изменения. Здесь он не был свободен, а был лишь пылинкой во тьме абсолютной свободы. Он не двигался, он был точкой в бесконечном, ничем не обусловленном зарождении и истечении линии.

Матрица иррациональных уравнений.

Приятно было столкнуть одновременно множество Тиклпенни со множеством мисс Кэрридж в омерзительном любовном акте. Приятно лежать, предаваясь мечтам, в долгом ящике безвременья рядом с Белаквой и наблюдать, как, кривясь, занимается рассвет. Но насколько приятнее было ощущать себя снарядом, выпущенным ниоткуда и ни на что не нацеленным, захваченным сумятицей не-ньютоновского движения. Настолько приятно, что приятно — не то слово.

Таким образом, поскольку его тело делало его все более и более свободным в его разуме, он стал все меньше и меньше времени проводить при свете, плевать ему было на то, что там занимается в этом мире; и меньше — в полумраке, где выбор блаженства предполагал элемент усилия; и все больше — и больше — и больше — во тьме, в состоянии безволия, пылинки в ее абсолютной свободе.

Теперь, когда выполнен этот тяжкий долг, никаких сводок в дальнейшем представляться не будет.

7

Победа Селии над Мерфи, последовавшая за ее признанием деду, была одержана в середине сентября, в четверг, 12-го числа, если быть педантически точным, в самый канун осеннего поста, когда Солнце все еще находилось в созвездии Девы. Уайли спас Нири, утешил и наставил его неделю спустя, когда Солнце со вздохом облегчения переместилось в созвездие Весов. Встреча Мерфи и Тиклпенни, развязавшая столько узлов, произошла в пятницу, 11 октября (хотя Мерфи об этом не знал), когда снова было полнолуние, но Луна находилась не столь близко к Земле, как во время последнего противостояния.

Давайте теперь отведем Время, этого старого греховодника, хоть и облысевшего на затылке, взяв его за те жалкие, редкие и короткие волосенки, что у него остались, назад, на 7 октября, понедельник, первый день его возвращения к обворожительной мисс Гринвич.

Добропорядочные люди укладывались спать.

Мистер Уиллоуби Келли лежал, откинувшись на подушки. Алое полотнище воздушного змея было потрепано и выгорело от времени. Он чинил его с помощью иголки с ниткой, больше он ничего сделать не мог, теперь большой алый шестиугольник лежал на подоконнике, снятый со своего деревянного остова в форме звезды. Сам мистер Келли не выглядел и на день старше девяноста, потоки света от лампы, стоявшей рядом с постелью, падали на купола его лысого шишковатого черепа, рассекая тенями изрытое морщинами лицо. Ему было трудно думать, казалось, его тело раскинулось на огромное пространство, если бы он пристально не следил за ним, отдельные части тела разбрелись и заблудились бы, он чувствовал, что им не терпится двинуться в путь. Он был насторожен и возбужден, его настороженность была возбуждена, мысленно он бросался то к одной части своего тела, то к другой, пытаясь схватить. Ему было трудно думать, он был не в силах что-то прибавить к печальному каламбуру Celia, s’il у a, Celia, s’il у а[52] (так как он превосходно изъяснялся по-французски), без конца надсадно стучавшему у него в голове. Построение каламбура с ее именем чуточку утешало его, самую чуточку. Что такого он ей сделал, что она больше не навещает его? Теперь, сказал мистер Келли, у меня нет никого, даже Селии. Человеческое веко не слезонепробиваемо, драгоценная влага собралась в рытвинах между скулами и носом, никакого иного лакриматория не требовалось.

У Нири тоже никого не было, даже Купера. Он сидел на Глассхаус-стрит, зарывшись в чащобу своих невзгод, как сова в заросли плюща, заливая зеленым чаем брюхо, набитое плавниками акул, супом с ласточкиными гнездами, соевой котлетой, лапшой и сиропом ли-ши. Он был печален сварливой печалью холерика. Зажав в пальцах китайские палочки, как кости, он взбивал низкий battuta[53] своего гнева.

Дело для него заключалось не только в том, как найти Мерфи, но в том, как его найти, оставшись самому ненайденным Ариадной, урожденной Кокс. Это все равно что искать иголку в стоге сена, полном гадюк. Город наводнен ее наводчиками, ее многочисленными ипостасями, а он — один. В пылу ярости он вышвырнул Купера, которого теперь, когда ему во что бы то ни стало захотелось его вернуть, не мог отыскать. Он написал Уайли, моля приехать и поддержать его своей находчивостью, своей практической сметкой, своей savoir faire[54], своим savoir ne pas faire[55], всеми теми лисьими свойствами, которыми не обладал Нири. На что Уайли, говоря совершенно начистоту, ответил, что мисс Кунихан требует работы на полную катушку, а расчистка пути для Нири оказалась более твердым орешком, чем он ожидал. Это письмо вызвало у Нири новые опасения. Его подвел Купер, испытанный и заслуживающий доверия слуга, насколько же более велика тогда вероятность, что это сделает Уайли, которого он едва знал. Совершенно неожиданно Мерфи, цель его погони, среди всех его знакомых, среди всех мужчин, которых он когда-либо знал, предстал единственным человеком, заслуживающим доверия мужчины, пусть он даже прескверно, как могло показаться, обращался с женщинами. Тем самым его потребность в Мерфи изменилась. Она не могла бы стать настоятельнее, чем уже была, она должна была потерять в смысле соперника то, что приобрела в смысле друга. Коновализация — закрытая система.