– Ты меня ушиб! – сердито произнес детский голосок.
– Правда? – виновато отозвался путник. – Прости, я нечаянно.
Он развязал шаль; в ней оказалась хорошенькая девочка лет пяти, в изящных туфельках, нарядном розовом платьице и полотняном переднике; все это свидетельствовало о том, что ее одевала заботливая мать. Лицо девочки побледнело и осунулось, но, судя по крепким ножкам и ручкам, ей пришлось вытерпеть меньше лишений, чем ее спутнику.
– Тебе больно? – забеспокоился он, глядя, как девочка, запустив пальцы в спутанные золотистые кудряшки, потирает затылок.
– Поцелуй, и все пройдет, – важно сказала она, подставляя ему ушибленное место. – Так всегда делает мама. А где моя мама?
– Она ушла. Думаю, ты скоро ее увидишь.
– Ушла? – переспросила девочка. – Как же это она не сказала «до свиданья»? Она всегда прощалась, даже когда уходила к тете пить чай, а теперь ее нет целых три дня. Ужасно пить хочется, правда? Нет ли здесь воды или чего-нибудь поесть?
– Ничего тут нет, дорогая. Потерпи немножко, и все будет хорошо. Положи сюда голову, тебе станет лучше. Нелегко говорить, когда губы сухие, как бумага, но уж лучше я тебе скажу все, как есть. Что это у тебя?
– Смотри, какие красивые! Какие чудесные! – восторженно сказала девочка, подняв два блестящих кусочка слюды. – Когда вернемся домой, я подарю их братцу Бобу.
– Скоро ты увидишь много вещей куда красивее этих, – твердо ответил ее спутник… – Ты только немножко потерпи. Вот что я хотел тебе сказать: ты помнишь, как мы ушли с реки?
– Помню.
– Понимаешь, мы думали, что скоро придем к другой реке. Не знаю, что нас подвело – компас ли, карта или что другое, только мы сбились с дороги. Вода наша вся вышла, сберегли мы каплю для вас, детишек, и… и…
– И тебе нечем было умыться? – серьезным тоном перебила девочка, глядя в его грустное лицо.
– Да, и попить было нечего. Ну вот, сначала умер мистер Бендер, потом индеец Пит, а за ним миссис Мак-Грегор, Джонни Хоунс и, наконец, твоя мама.
– Мама тоже умерла! – воскликнула девочка и, уткнув лицо в передничек, горько заплакала.
– Да, малышка, все умерли, кроме нас с тобой. Тогда я решил поглядеть, нет ли воды в этой стороне, взвалил тебя на плечи, и мы двинулись дальше. А тут оказалось еще хуже. И нам теперь и вовсе не на что надеяться.
– Значит, мы тоже умрем? – спросила девочка, подняв залитое слезами лицо.
– Да, видно, дело к тому идет.
– Что же ты мне раньше не сказал? – обрадовалась она. – Я так испугалась! Но когда мы умрем, мы же пойдем к маме!
– Ты-то, конечно, пойдешь, милая.
– И ты тоже. Я расскажу маме, какой ты добрый. Наверное, она встретит нас на небе в дверях с кувшином воды и с целой грудой гречишных лепешек, горяченьких и поджаристых, – мы с Бобом так их любили! А долго еще ждать, пока мы умрем?
– Не знаю, должно быть, недолго. – Он не отрываясь смотрел на север, где на самом краю голубого небосвода показались три темные точки. С каждой секундой они становились все больше и все ближе и вскоре превратились в трех крупных коричневых птиц, которые медленно покружили над головами путников и уселись на скале чуть выше их. Это были сарычи, хищники западных равнин, их появление предвещало смерть.
– Курочки, курочки! – радостно воскликнула девочка, указывая на зловещих птиц, и захлопала в ладошки, чтобы они снова взлетели. – Послушай, а это место тоже создал Бог?
Неожиданный вопрос вывел его из задумчивости.
– Конечно!
– Он создал Иллинойс, и Миссури тоже он создал, – продолжала девочка. – А это место, наверное, создал кто-то другой и забыл про деревья и воду. Тут не так хорошо, как там.
– Может, помолимся? – неуверенно предложил ее спутник.
– Но мы же еще не ложимся спать, – возразила девочка.
– Это ничего. Конечно, еще не время для молитвы, но Бог не обидится, ручаюсь тебе. Прочти те молитвы, что ты всегда читала на ночь в повозке, когда мы ехали по долинам.
Девочка удивленно раскрыла глаза.
– А почему ты сам не хочешь?
– Я их позабыл, – сказал он. – Я не молился с тех пор, как был чуть побольше, чем ты. Молись, а я буду повторять за тобой.
– Тогда ты должен стать на колени, и я тоже стану, – сказала девочка, расстилая на земле шаль. – Сложи руки вот так, и тебе сразу станет хорошо.
Это было странное зрелище, которого, впрочем, не видел никто, кроме сарычей. На расстеленной шали бок о бок стояли на коленях двое путников: щебечущий ребенок и отчаянный, закаленный жизнью бродяга. Его изможденное, костлявое лицо и круглая мордашка девочки были запрокинуты вверх; глядя в безоблачное небо, оба горячо молились страшному божеству, с которым они остались один на один. Два голоса – тоненький, звонкий и низкий и хриплый – молили его о милости и прощении. Помолившись, они сели в тени возле валуна; девочка вскоре уснула, прикорнув на широкой груди своего покровителя. Он долго сторожил ее сон, но мало-помалу усталость взяла свое. Три дня и три ночи он не смыкал глаз и не давал себе отдыха. Его отяжелевшие веки постепенно опускались, а голова все ниже и ниже клонилась на грудь, пока его поседевшая борода не коснулась золотистых локонов девочки. Оба спали крепким, тяжелым сном без сновидений.
Если бы путнику удалось побороть сонливость, то через полчаса его глазам представилась бы странная картина. Далеко, на самом краю соляной равнины, показалось крошечное облачко пыли; поначалу еле заметное, сливающееся с дымкой на горизонте, оно постепенно разрасталось вверх и вширь, пока не превратилось в плотную тучу. Она увеличивалась все больше, и наконец стало ясно, что эта пыль поднята множеством движущихся живых существ. Будь эти места более плодородны, можно было бы подумать, что это бизоны, которые огромными стадами пасутся в прериях. Но здесь, в мертвой пустыне, вряд ли водились бизоны. Облако медленно приближалось к одинокой скале, где спали двое несчастных. Сквозь дымку пыли показались парусиновые крыши повозок и силуэты вооруженных всадников – загадочное явление оказалось двигавшимся с запада караваном. Но каким караваном! Когда головная его часть приблизилась к скале, на горизонте еще не было видно конца. Пересекая огромную равнину, тянулись нестройными вереницами телеги, крытые повозки, всадники, пешие, множество женщин, сгибавшихся под ношей; были здесь и дети, семенившие возле повозок или выглядывавшие из-под белых парусиновых крыш. Очевидно, это была не просто партия переселенцев, а целое кочевое племя, которое какие-то обстоятельства вынудили искать себе нового пристанища. В ясном воздухе над этим громадным скопищем людей плыл разноголосый гул, смешанный с топотом, ржанием лошадей и скрипом колес. Но как ни громок был этот шум, он не разбудил обессиленных путников, спавших на скале.
Во главе колонны ехало несколько всадников в темной домотканой одежде и с ружьями за спиной. Лица их были неподвижны и суровы. У подножия скалы они остановились и стали совещаться.
– Родники направо, братья, – сказал всадник с гладко выбритым лицом, жестким складом рта и сильной проседью в волосах.
– Направо от Сьерра-Бланка, стало быть, мы выедем к Рио-Гранде, – отозвался другой.
– Не бойтесь остаться без воды! – воскликнул третий. – Тот, кто мог высечь воду из скал, не покинет свой избранный народ!
– Аминь! Аминь! – подхватили остальные.
Они собирались двинуться дальше, как вдруг самый молодой и зоркий из них удивленно вскрикнул, указывая на зубчатый утес над ними. Вверху, ярко выделяясь на сером камне, трепетал клочок розовой ткани. Всадники мгновенно сдержали лошадей и перекинули ружья на грудь. Отделившись от колонны, к ним на подмогу галопом поскакала еще группа всадников. У всех на устах было одно слово: «Краснокожие».
– Тут не может быть много индейцев, – сказал седоволосый человек, судя по всему, глава отряда. – Мы миновали племя поуни, а по эту сторону гор других племен нет.
– Брат Стэнджерсон, я пойду вперед и посмотрю, что там такое, – вызвался один из всадников.
– И я! И я! – раздались голоса.
– Оставьте лошадей здесь, мы будем ждать вас внизу, – распорядился старший.
Молодые люди мгновенно спрыгнули с лошадей и, привязав их, начали карабкаться по крутизне вверх, к розовому предмету, разжегшему их любопытство. Они взбирались быстро и бесшумно, с той ловкостью и уверенностью движений, какая бывает только у опытных лазутчиков. Стоявшие внизу следили, как они перепрыгивали с уступа на уступ, пока наконец не увидели их фигуры вверху, на фоне неба. Тот юноша, что первый поднял тревогу, опередил остальных. Люди, шедшие следом, вдруг увидели, как он удивленно вскинул руки, и, догнав его, тоже остановились, пораженные представшим перед ними зрелищем.
