Читаем без скачивания Фотография в профиль - Ежи Эдигей

— А может быть, патриотизмом и чувством гражданского долга?

Директор только развёл руками.

— Я мог бы долго распространяться на тему об их чувстве долга, но если бы Врублевский зарекомендовал себя в коллективе как «свой парень», то вся эта история не сразу бы всплыла на поверхность. Возможно, люди подумали бы, увидев фотографию, что это всего лишь удивительное сходство.

Первая атака защиты

Рушиньский появился в кабинете Щиперского лишь через две недели после ареста Баумфогеля» что очень удивило прокурора. Он знал: предстоящая беседа с энергичным настырным защитником будет не из лёгких, и его предположения подтвердились.

— Вы знаете, душа радуется, — начал Рушиньский, поздоровавшись, — когда я вижу, что следствие по делу моего клиента развивается в полном соответствии с действующими процессуально-правовыми нормами. Подоареваемого и свидетелей допрашивают, устраивают очные ставки, проводят экспертизы, собирают улики, а меня не только не знакомят с результатами, но даже вообще не считают нужным информировать о каких-либо шагах, предпринимаемых следствием.

— На данной стадии предварительного следствия я не видел необходимости подключать защиту к изучению имеющихся документов.

— Следует ли понимать ваши слова как отказ, пан прокурор?

— Ни в коем случае! — Щиперский не хотел объявлять открытую войну защитнику, назначенному по его же рекомендации. — Просто вы пока не обращались ко мне по этому вопросу.

— Считайте, что уже обратился. Должен ли я написать официальное заявление?

Прокурор рассмеялся. Выдвинув ящик стола, он вынул тонкую серую папку с красной пометкой «арест» и протянул её Рушиньскому.

— Вот эти документы. Если хотите просмотреть их сейчас — пожалуйста. Здесь не очень много материалов, но и этого достаточно.

Мечо читал только заголовки, перелистывая страницы подшитых бумаг. Он досконально знал, что хранится в этой серой папке, так как, прежде чем сюда прийти, долго беседовал с Баумфогелем.

— С очной ставкой вы только потеряли время, — заметил он.

— Почему?

— Свидетель два года держит в своей квартире фотографию, и вдруг ему становится известно, что изображённый на ней человек арестован. Неудивительно, что на очной ставке он его сразу узнает. Узнает того типа, подчёркиваю, который изображён на снимке, а не шефа гестапо в Брадомске.

— Какая разница?

— Все ваши утверждения, что это фотография Рихарда Баумфогеля, построены на нескольких словах, нацарапанных карандашом на обороте снимка, хранящегося в архиве Главной комиссии по расследованию гитлеровских злодеяний в Польше. Кстати, на тех словах, которые заканчиваются знаком вопроса. А откуда вы знаете, что этот снимок был сделан в Брадомске? Почему так уверены, что заключённый, которого мы видим на нём, — это поляк? А если сфотографирован немецкий бандюга или какой-нибудь другой заурядный уголовник немецкой национальности, которого допрашивает следователь? Ведь такие случаи тоже были.

— Уголовными делами занималась уголовная полиция.

— Могли быть и исключения. Не во всех небольших городках была такая полиция. Эта фотография не может служить уликой.

— Потому-то мы и не рассматриваем её в качестве доказательства какого-то конкретного преступления, совершённого Баумфогелем. Снимок лишь документально удостоверяет, что человек, выдающий себя за бывшего партизана Станислава Врублевского, прежде чем попасть в польское партизанское движение, а точнее, в отряд Армии Крайовой под командованием поручика Рысь, носил мундир гауптштурмфюрера СС. Этот факт бесспорно доказан экспертизой лаборатории криминалистики.

— Делать ставку в таком важном деле исключительно на экспертизу, предусматривающую сравнительный анализ двух фотографий, — это значит допускать коренную ошибку в ходе расследования, — сказал адвокат.

— Но не вы ли, пан меценас, предложили провести такую экспертизу? Была проведена также антропологическая экспертиза.

— Я предложил! Да разве я это отрицаю? — возмутился Рушиньский. — Но сейчас придерживаюсь другого мнения. Тогда я не был защитником человека, которого вы почему-то считаете Баумфогелем. Кстати сказать, я очень признателен подполковнику Качановскому за то, что вы именно мне доверили эту миссию. Надеюсь, что сумею доказать, какими однобокими и некомпетентными были шаги, предпринятые милицией по ходу расследования.

— Не слишком ли быстро вы меняете мнение, пан меценас?

— Если я не прав, то всегда это признаю. Только корова, наверно, никогда не меняет своего мнения.

— Что вы хотите этим сказать?

— Я буду требовать проведения ещё одной, аналогичной, но на этот раз намного более серьёзной экспертизы.

— Где, по-вашему, её следует провести?

— Например, в Институте судебной медицины в Кракове.

— Согласен. Можете не беспокоиться насчёт соответствующего запроса. Я сегодня же лично оформлю необходимые документы для этой уважаемой организации. Как видите, пан меценас, я охотно иду вам навстречу, хотя знаю, что новая экспертиза ничего нового не даст.

— Если она и окажется для моего клиента неудачной, я всё равно не стану вас поздравлять. Сходство порой обманчиво, — предупредил адвокат.

— Нет людей с одинаковыми размерами черепа, точно так же как и людей с одинаковыми отпечатками пальцев.

— Вы слишком категоричны, пан прокурор. Я бы сказал иначе: пока ещё они просто не найдены. Но это не доказывает, что такое невозможно. В мире живёт три с половиной или четыре миллиарда людей, и только сто или двести миллионов из них познакомились с дактилоскопией. Какие у вас основания утверждать, что среди тех, кто не прошёл эту процедуру, невозможно отыскать людей с одинаковыми отпечатками пальцев? Что касается строения черепа, то в этой области криминология вообще располагает крайне скудным материалом для сравнительного анализа. Я думаю, что гораздо легче найти двух или даже больше мужчин с одинаковым строением черепа, чем с одинаковыми отпечатками пальцев. Но даже если бы все экспертизы оказались для моего клиента неудачными, я и тогда воздержался бы ставить все точки над «i», поскольку в данном конкретном случае мы, возможно, имеем дело с редчайшим, но это не значит — недоказуемым феноменом тождества совершенно разных людей. Вы же, выстраивая обвинение на фальшивых, якобы научных предпосылках, можете осудить невинного человека.

— Давайте не будем говорить о невинном Баумфогеле, — протестующе махнул рукой прокурор. — У обвинения не будет недостатка в свидетелях. Десятки, а может быть, и сотни людей опознают в арестованном военного преступника.

— Ещё бы им не опознать! Все читали газеты, и все видели напечатанную в них фотографию. Теперь, имея перед глазами этот снимок, они безошибочно вспомнят, что именно так и выглядел когда-то Рихард Баумфо-гель. Какую ценность представляет собой опознание человека, которого вы не видели почти сорок лет?! Я готов провести эксперимент: найду несколько ваших одноклассников, с которыми вы учились в начальной школе, и устрою вам очную ставку с ними. Как думаете, сколько из них вы узнаете?

— С детьми всё по-другому, — возразил Щиперский. — Подрастая, человек сильнее меняется, чем когда он стареет в период от двадцати пяти до шестидесяти лет. В этом возрастном отрезке люди чаще узнают друг друга. А брадомское население уж, конечно, хорошо запомнило своего палача.

— Почему вы так думаете? Потому что местные жители бывали на приёмах у шефа гестапо? Или, может быть, он использовал каждую свободную минуту, чтобы прогуляться по улицам Брадомска и посетить магазины и кафе для поляков? — иронизировал адвокат. — Если они его и видели, то лишь в ту секунду, когда он проносился мимо них в своём автомобиле. А что касается свидетельств допрошенных бывших заключённых, то я сам около четырёх лет находился в нескольких концентрационных лагерях, начиная от Майданека и кончая Лютомежицами, и должен прямо сказать, что хуже всего я помню тех, кто больше всего меня истязал. А уж комендантов лагерей я или вообще не видел, или только наблюдал издали. Наверное, сейчас ни одного из них ни узнал бы. Человеческая память может сильно подвести, если сам процесс запоминания парализован страхом и отчаянием. Вместе с тем я прекрасно помню тех гитлеровцев — видел их довольно часто, — которые не упражнялись лично на мне в жестокости.

— Однако прошли сотни процессов над бывшими гитлеровцами, и свидетели всё же узнавали их.

— Да, согласен. Но на этих процессах не подвергалось сомнению тождество подсудимых. Важно было выявить, какие преступления совершили эти негодяи. Однажды в Майданеке гитлеровцы уничтожили всех лагерных больных. Я до сегодняшнего дня помню фамилии этих преступников и непременно узнал бы их, а ведь мне, как здоровому, тогда не грозила такая участь.