снова заговорил Шиленкин. — Прозвища, при всей неправильности самого этого обычая — давать прозвища, все же выражают отношение коллектива к человеку или к отдельному поступку этого человека. Какое мы имеем отношение в данном случае: одобрительное или неодобрительное? Безусловно, неодобрительное, осуждающее. Что вызвало осуждение коллектива?
Георгий Нестерович уже не делал пауз после вопросов и сам отвечал себе. Его слушали, по-видимому, со вниманием, в полной тишине, и от этого голос звучал еще более наставительно:
— Осуждение коллектива вызвало то, что ты, Колобов, задумал идти по следам Менделя. Я уже предупреждал тебя, кто он такой, этот Мендель. Это обыкновенный мракобес, монах, который в идеалистической атмосфере средневекового монастыря поставил опыты, направленные в конечном счете к поддержанию религиозной мистики.
Коля глядел в окно, в томительной тоске переступая с ноги на ногу.
— Ты, между прочим, изучал это? — спросил Шиленкин, снимая руку со стопки книг.
Колобов не сразу сообразил, что от него ждут ответа, и лишь со значительным опозданием утвердительно кивнул.
— Прошу запомнить: я требую, чтобы ученики объяснялись со мной и другими педагогами не жестами, подобно бессловесным созданиям, а как существа мыслящие. Так что же: читал или не читал? — повторил свой вопрос Шиленкин.
— Читал, — еле слышно пробормотал Николай.
— На каком основании ты утверждаешь: «читал», когда видишь обложку одной верхней книги? — заметил Георгий Нестерович. — Это все от самоуверенности, Колобов! Хорошо ли, когда мальчиком руководят упрямство и самоуверенность? Хорошего ничего нет, напротив — есть самое скверное, а в твоем, Колобов, возрасте даже отвратительное!
Очевидно, выражение вытянувшегося, сразу сделавшегося серым от усталости лица Коли Шиленкин счел за свидетельство полного признания виновности и поэтому перешел к выводам.
— Значит, так, — обернулся Георгий Нестерович к Селивановскому. — Участок на Оленьем перекопаем и засадим… томатами или еще чем. На Колобова и возложим это самое… перекопать — раз! С брошюрками придется Колобову подробненько ознакомиться и развернуто выступить на кружке — два!
Шиленкин осторожно пододвинул стопку книг через стол Колобову, откинулся на спинку стула и почти ласково поглядел по сторонам, как человек, который закончил очень трудную работу и желает дать знать окружающим, что, хотя тяжкий труд пал исключительно на него одного, он не в обиде: «Что ж поделаешь, если другим не под силу!»
— Можешь идти, Колобов! — Шиленкин махнул рукой.
Николай шагнул к дверям, но, сделав два неуверенных шага, обернулся и, стоя вполоборота к директорскому столу, негромко сказал:
— А это… со скрещиванием гороха я буду продолжать, потому что это интересно, как получится. Мне это очень интересно, — повторил Коля, выговорив слово «очень» так, будто оно должно уничтожить всякие сомнения у окружающих.
— Иди, иди!.. — растерянно и торопливо пробормотал Селивановский. В продолжение всей сцены он постепенно забывал, что, будучи человеком взрослым, должен сдерживать свои настроения, и начинал проникаться сочувствием к Николаю. Его все больше охватывало ощущение недостатка воздуха, тяжести, которую необходимо поскорее сбросить. — Иди! Потом поговорим!..
— Постой! — перебил Шиленкин, нахмурившись и в первый раз приподнимаясь с кресла. — Тебя бы, Селивановский, школа должна научить не замазывать, а выявлять ошибки. Если до сих пор наша школа почему-то этому не учила, то теперь она будет этому учить… Ты, Колобов, хочешь игнорировать мнение коллектива и настоять на своем, Как следует поступать в таких случаях? Следует жестковатее поступать. Именно жестковатее, — повторил он еще раз. — Ты говоришь «я», «мне», «я хочу», «мне интересно», а мы это «я» и «мне» выбьем, Колобов. Для начала исключим из кружка на шесть месяцев, дадим возможность подумать. Иди, Колобов, и начинай думать, это сейчас важнее всего.
Лена поднялась вслед за Колей, но Шиленкин резко окликнул ее:
— Ты сиди! С тобой разговор еще не начинался!
Потом, слушая рассказы Лены, Коли и Лядова об этом дне, я старался представить себе, почему ребята, которых Зайцев столько лет учил думать, и думать самостоятельно, а придя к какому-то решению, отстаивать его до тех пор, пока не убедишься в ошибочности своей позиции, на этот раз оказались такими пассивными?
Вероятно, сказалась новая для них атмосфера даже не скуки, а безмыслия, которая воцарилась сразу и в которой Шиленкин чувствовал себя совершенно свободно, а ребята задыхались.
Они, привыкшие даже к выводу пифагоровой теоремы приходить самостоятельно, без помощи, как к открытию, а на уроках биологии в горячих спорах находить доводы в защиту, одни — Ламарка, другие — Дарвина, тут вдруг почувствовали, что воздух содержит не кислород, готовый соединиться с кровью, а инертный газ, ни с чем не соединяющийся. Почувствовав такое, они думали только о том, как бы скорее все это окончилось, и были настолько поглощены единственным этим желанием, что потеряли всякую охоту к спору.
Коля постоял минуту у дверей кабинета, миновал пустынный коридор и, выйдя на улицу, побрел было к дому, — но на полдороге свернул к Оленьему загону.
Шел он быстро, напрямик, но часто останавливался и оборачивался, надеясь, что увидит Лену, догоняющую его; лицо его всякий раз при этом освещалось надеждой.
Он не думал, не позволял себе думать о том, что произошло в кабинете — об этом надо было поговорить с Леной и без нее ничего не решать, — а занят был только ближайшими практическими планами: горох уже высажен, дал, может быть, ростки; надо выкопать его, не повредив корни и не перепутав сорта, и сегодня же найти новый участок.
Может быть, в лесу? Он знал в глубине леса полянки, куда никто не забредет. Но все равно опасно: потопчет лось, съедят зайцы. Или у дома? Но там все занято томатами, капустой и огурцами — ни одной свободной грядки. Так и не придя к окончательному решению, он принялся за работу; время от времени он стремительно пробегал через посадки, окружающие участок, и из-под ладони смотрел вдаль, потом возвращался.
Накануне шел дождь, и горошины набухли, некоторые пустили нежные, бледные, лишенные хлорофилла ростки, как бы ощупью выискивая в окружающем черном пространстве единственную дорогу к свету. Трогать их было страшновато, даже вздрагивали руки; казалось, можно непоправимо помешать необычайно важному делу поисков пути, которое всегда совершается в полной тайне. Окончив работу, он забрался в шалаш «Хижину десяти молний», как называла его Лена.
У входа, где ветви переплетались менее плотно, на землю, устланную мхом, падали солнечные пятна — круглые или овальные. Иногда Лена говорила про них: «Это яйца неизвестных птиц, из которых птенцы вылупливаются ночью», а иногда: «Это мои жемчужины».
Она любила считать блики. Впрочем, она любила считать все: шаги до дому, коз, попадавшихся по
