Иерархически построенные генетические культурно-языковые общности не исчезли полностью с переходом к классовому обществу и превращением демосоциоров в геосоциоры. Но теперь, во-первых, они начали состоять уже не из демосоциоров, а из этносов, во-вторых, стали не столько культурно-языковыми, сколько просто языковыми.
Основное звено в этой иерархии - семьи языков, которые подразделяются на ветви и группы языков, а сами иногда объединяются в макросемьи или стволы. Примером такой семьи являются индоевропейские языки, на которых сейчас говорит 45% населения земного шара.
Но, кроме общности происхождения, общины могли связывать и иные связи. На самом раннем этапе повсеместно существовали брачные союзы родов-общин - дуально-родовые организации. С распадом первоначальных родов на дочерние и т. п. роды возникали фратрии и соответственно дуально-фратриальные организации, которые уже не были союзами в точном смысле слова. Роды одной фратрии могли не поддерживать между собой никаких отношений. Их тогда объединяла лишь память об общности происхождения.
Общины, живущие по соседству, могли поддерживать между собой различного рода связи. После появления индивидуального брака и превращения его в локальный между общинами происходил постоянный обмен членами, возникали и поддерживались отношения помогодележа. На этой основе образовывались ассоциации общин, которые в этнографической литературе обычно именуются племенами. Эти демосоциорные ассоциации тоже могли носить иерархический характер. На этой стадии ассоциации обычно объединяли общины, принадлежавшие к одному демосоциорному конгломерату, что отнюдь не означает полного совпадения между этими двумя качественно отличными формами общности. Наличие постоянных связей между общинами, относившимися одновременно к одному конгломерату и одной ассоциации, обмен членами между ними и т. п. способствовали сохранению и углублению культурной и языковой общности между ними.
В раннепервобытном обществе, как и позднепервобытном, не существовало этносов, или этнических общностей. То, что этнографы именуют применительно к этой стадии народами, вовсе не народы в том смысле, в котором это слово употребляется в отношении классового общества. Народами именуются или демоциорные конгломераты, иди демосоциорные ассоциации. Демосоциорные ассоциации могли быть более или менее постоянными, но они никогда не были основными общественными единицами. Такими единицами были лишь общины. Только общины были на этой стадии социоисторическими организмами.
Они были совершенно самостоятельными хозяйственными организмами и одновременно хозяйственными ячейками. Они были и единственными ячейками публичной власти.
2.17. Табуитет, мораль, обычное право
Единственной властью в раннепервобытной общине была общественная воля, которая выражалась в двух формах: в унаследованной от праобщины форме табуитета (праморали) и более поздней форме настоящей морали. В общественной воле, прежде всего морали, выражались объективные интересы первобытного коллектива, в которой выражались его интересы. Эта социальная воля проявлялась в общественном мнении и закреплялась в обычаях и традициях, которые передавались из поколения в поколение. Соблюдение требований морали обеспечивалось исключительно лишь силой общественного мнения. Физическое насилие при этом не применялось даже по отношению к убийцам. Лишь в самых крайних случаях постоянного нарушителя моральных норм могли изгнать из коллектива. Но нарушение более архаичных норм - табу - могло повлечь за собой физическое наказание и даже смертную казнь.
Важнейшая особенность как табуитета, так и первобытной морали заключалась в том, что обе эти формы общественной воли регулировали отношения только между членами того или иного социоисторического организма. Каждая община имела собственную волю, нормы которой распространялись исключительно лишь на ее членов. Соблюдение социальных норм требовалось лишь в отношении членов своей общины и своего рода.
На человека, не входившего в состав данной общины, не распространялось действие ни негативных, ни позитивных норм, существовавших в данном социоисторическом организме. Об этом писали многие этнографы. Достаточно привести обобщающее высказывание русского социолога и этнографа Максима Максимовича Ковалевского. “Их поведение, - писал он о людях доклассового общества, - совершенно различно, смотря по тому, идет ли дело об иностранцах или сородичах... Что позволено по отношению к чужеродцам, то нетерпимо по отношению к сородичам. Один и тот же способ поведения может представиться то дозволенным и даже заслуживающим похвал, то запрещенным и позорным... Тот, кто нарушает обычаи, тем самым обнаруживает злую волю по отношению к сородичам и должен быть поэтому извергнут из своей среды. Те же самые действия, совершенные над иностранцами, над лицами, стоящими вне группы, теряют всякую нравственную квалификацию, они не считаются ни дозволенными, ни запрещенными, или, вернее, интерес группы придает им ту или другую природу.”[11]
Первобытная социальная воля была единственным регулятором поведения людей в раннепервобытном обществе. Никаких особых органов власти на этой стадии развития не существовало. Были лишь сугубо неформальные собрания всех или части членов общины, на которых согласовывались точки зрения и вырабатывалось единое мнение по тем или иным вопросам. Не было никаких специальных должностных лиц - старейшин, вождей.
Были люди, которые выделялись из числа остальных своим умом, жизненным опытом, способностями, успехами в том или ином виде деятельности. Они пользовались уважением, к ним прислушивались, их советам и указаниям следовали. Они руководили теми или иными совместными действиями людей. Но вся их власть базировалась исключительно на авторитете. Когда они теряли авторитет, то тем самым лишались и всякого влияния. Когда в синполитейных раннепервобытных общинах встречаются формальные лидеры, то это - результат влияния более развитых обществ.
Ни одна община не жила в полной изоляции от других. Поэтому члены разных первобытных социоисторических организмов с неизбежностью должны были вступать в контакты друг с другом. Разные общины и их члены могли сотрудничать. Но между ними могли возникать и конфликты. Причиной конфликтов чаще всего был ущерб, который был нанесен члену или членам одного рода, а тем самым и этому роду, членом или членами другого. Этот ущерб мог носить различный характер: ранение, убийство человека, изнасилование или похищение женщины - члена рода или жены члена рода, хищение вещей и т . п.
Ущерб, нанесенный члену рода, затрагивал весь род. Причинение ущерба члену рода означало нанесение обиды не только ему, но и всему его роду. Обида и чувство обиды выливались во вражду. Весь обиженный род должен был реагировать на нанесенный ему ущерб. Ответ мог быть только один - роду обидчика или обидчиков должен быть нанесен не меньший ущерб. Убийство члена рода могло быть возмещено лишь убийством, не обязательно самого убийцы, но обязательно члена его рода.
Кровная месть возникла как явление межсоциорное. Внутри раннепервобытной общины кровной мести не могло быть в принципе. Когда один член рода убивал другого его члена, роду, безусловно, наносился ущерб. Но убить убийцу означало нанести роду еще один такой же ущерб.
Кровная месть и вообще нанесение ответного ущерба на той стадии было суровой необходимостью. Ведь когда община теряла человека, то изменялось соотношение сил в пользу той, члены которой совершили убийство. Если оставить убийство безнаказанным, то это откроет дорогу для новых такого же рода действий, что в конце концов может привести к гибели общины, не нашедшей силы для ответного удара. Уничтожение члена общины-обидчика, во-первых, восстанавливало баланс сил, во-вторых, было предупреждением всем соседям, что ни одна смерть члена данной общины не останется безнаказанной. Они в свою очередь неотвратимо понесут потери. Не следует думать, что убийство члена рода обидчика могло быть воздаянием только за убийство. Оно могло быть и воздаянием за другие тяжкие виды ущерба.
Кровная месть могла вызвать ответную кровную месть и положить начало бесконечной эстафете убийств, которая могла привести к гибели обоих враждующих коллективов. Необходимостью стало возникновение каких-то правил, регулирующих конфликты между коллективами. В результате возник знаменитый принцип, который известен под названием талиона (от лат. talioni - возмездие). Он состоял в том, что ответный ущерб должен быть равен инициальному ущербу: “око за око, зуб за зуб”, смерть за смерть. В таком случае конфликт считается исчерпанным, вражде кладется конец. Ныне потерпевшая сторона не имеет права на возмездие. Если же она попытается это сделать, то развернется новый конфликт, снова возникнет вражда.
